Тьма на кончиках пальцев

Глава 6

Арсений Антонович допил чай. От какао он наотрез отказался, чем, как мне показалось, несколько расстроил отца. Ну, а я порадовался, отец почти не пьет, налив себе чашку еще до прихода гостя, изредка поднимает ее, но или не доносит до рта, или прикладывает к губам, но не пьет. А значит весь чудесный напиток достанется мне. И отец это понимает, он даже кофейник ближе ко мне переставил. И я уже на половину его опустошил.

Отец нервничает и скрывать этого не думает. Самообладание пока справляется с эмоциями, но долго оно не продержится. Ему бы не помешала помощь, например, если бы господин Аксаков перешел к тому, зачем приехал, это бы серьезно отвлекло отца и озадачило меня. Но гость наш никуда не торопится.

Аксаков поставил на стол пустую кружку, красноречиво взглянул на отца, и тот встал, поднял чайник и, заложив свободную руку за спину, на манер старающегося угодить официанта, налил гостю чая. Потянулся было к сахарнице, но гость поднял руку и его остановил. Отец коротко кивнул и отступил спиной вперед, окончательно став похожим на обслугу, что готова ноги клиенту целовать за мелкую монету.

Я смотрел на отца и не верил своим глазам. На губах его даже улыбочка появилась. Та самая, которая бывает у половых, что немного напортачили, но все еще надеются, что пьяный посетитель не обделит ассигнацией. Я смотрел на отца и не мог поверить, что передо мной тот самый человек, что пытался привить мне привычку уважать себя и свои интересы. Он же сейчас попросту растоптал все, чему сам же учил. Мне стало противно, к горлу подступил горький ком.

Я сглотнул.

Звякнула цепочка, мелодично щелкнул замочек, от крышки отразилась свеча и блик ее на мгновение ослепил меня. Я взглянул на гостя, тот с задумчивым видом не то торопил, не то пытался притормозить стрелку в собственных часах. Он закрыл часы, зажал их в кулаке, прищурившись покосился на меня, кивнул, словно принял невеселое решение. Вновь глянул на часы, отпил чаю, еще раз кивнул сам себе, убрал часы и наклонился ко мне.

— Скажи, Глеб, тебе ведь снятся кошмары? Можешь не отвечать, я знаю, что снятся. И не только тебе, всей твоей семье. Прямо сейчас твоя маленькая сестренка спит, лишь потому, что на груди ее приколота брошь с заклинанием. Это хорошее заклинание, сильное. Твой отец потратил на него огромное количество времени, нервов, денег. Но чары стоят того. Они не подпустят к Оле ни одного кошмара, ни принесенного извне, ни порожденного ей самой. Беда лишь в том, что рано или поздно и это заклинание истощится и перестанет работать. И кошмары вернутся. Но не буду долго говорить о том, что тебе и так известно. Скажи, Глеб, а замечал ли ты, что в твоем присутствии Оля спит гораздо крепче и кошмары у нее бывают реже.

Я хмыкнул, он замолчал. Замечал ли я? Ну было пару раз, когда я садился к ней, она прижималась ко мне и спала тихо, мирно, глубоко. Не так, как под защитой амулета, там сон совершенен, чист. Уткнувшись же мне в бок, Оленька возможно даже продолжала видеть кошмары, но то, что я рядом, позволяло ей чувствовать себя более защищённой. Жаль, что я не могу быть рядом с ней все время, она чудесный ребенок и то, что тьма терзает ее разум несправедливо.

Я снова хмыкнул.

— Зря ты так, — улыбнулся Аксаков. — Хотя понимаю, пятнадцать лет, все мысли о барышнях, будущего нет, существует только сегодня. Сейчас ты как рыба, выброшенная на берег, мир изменился раз и навсегда, и чтобы выжить придется отрастить нос и лапки. А это не просто. Отрочество прекрасное время, столько нового, неизвестного, запретного, - на последнем слове он сделал особое ударение и взгляд его впился в меня. - И как жаль, что не у всех получается пережить его, - он подавил улыбку, наверное, что-то увидел, хотя я старался оставаться максимально спокойным. я даже губу закусил. - Обойтись же без последствий не удается никому. Или почти никому.

— К чему вы это? — не выдержал я.

— К тому, что внимание твое рассеяно. Ты не видишь то, что происходит под самым твоим носом. С другой стороны, ты и не пытался видеть. Ты не способен сопоставить некоторые факты, просто потому, что для тебя этих фактов не существует. Ты не отказываешься их принять, ты их просто не замечаешь. Но у твоего батюшки, — он посмотрел на отца и улыбнулся ему, — внимание сосредоточено на вас. Он слишком любит своих детей, он заботится о вас, он следит за вами. Даже тогда, когда вы этого не замечаете. И в том, в чем вы не замечаете. Но твой батюшка очень внимателен. И он заметил, что его сын последнее время стал странным. Не таким, каким был раньше. Он заметил изменения, и позвал меня.

— Заметил, что? Какие изменения? На что вы, господин Аксаков, намекаете? — сквозь зубы проворчал я, понимая, что меня только что оскорбили, но не понимая, как и чем. Я чувствовал, что должен обидеться, должен взорваться, начать рвать и метать, но не мог найти за что зацепиться. — Отец, что все это значит? Кто он? Кто этот человек? Что он делает в нашем доме? И почему позволяет себе так разговаривать?

Не вежливо говорить о присутствующих в третьем лице, еще более не вежливо тыкать в кого-либо пальцем. Такое поведение осуждается и совершенно не допустимо для дворянина. Пусть даже и из младшей семьи. И я только что нарушил оба эти правила. Нарушил, и не подумал об этом жалеть. Напротив, я с вызовом посмотрел сперва на отца, затем на гостя.

Ни тот, ни другой вызова не приняли. Во взгляде отца скользнуло легкое сожаление, но тут же пропало, сменившись на сосредоточенный интерес. Арсений Антонович Аксаков не отреагировал никак. Совсем. Он посмотрел на меня с абсолютным равнодушием и на лице его не мелькнуло даже тени эмоции. Не лицо, маска гипсовая. Так смотрят на половых и кучеров, а еще на тараканов и мокриц, но это уже политика. Вроде. С гораздо большим интересом он опустил взгляд к, вновь извлеченными из кармана, часам.

— Пора! — Аксаков встал, с громким щелчком захлопнул часы, улыбнулся мне и, развернувшись на каблуках, прошел к дивану. Там наклонился, достал что-то из пальто, раскрыл саквояж, покопался в нем. Зажал что-то в кулаке, что-то спрятал во внутренний карман сюртука. И вновь развернувшись на каблуках, вернулся к столу.