Тьма на кончиках пальцев

Глава 7

— И что теперь? — спросил я у отца, присаживаясь на краешек поднятого и поставленного к столу кресла.

Я был готов бежать, хоть через дверь, втоптав по пути в паркет лицо Аксакова, хоть через окно, оставив на фигурной решетке свое. И я был готов ужом ввернуться в ее узкие дырочки, меж перекрученных прутьев. Я был готов вырвать ее из толстых каменных стен и унести куда-нибудь, где не будет ни отца, ни господина Аксакова.

К последнему у меня претензий нет, он лишь выполняет свою работу, какой бы она ни была. И кем бы сам господин Аксаков не являлся. Я готов ему простить и змею, и тот ужас, который я испытал, когда она едва не напала на отца. Готов простить и то, что со мной будет дальше. Мне, дворянину, не нужно объяснять, что такое честь и долг перед царем и государством. Аксаков может меня сейчас, хоть на плаху отвезти, я на него злиться не стану, он лишь инструмент. И в данный момент он инструмент в руках моего отца.

Отец! Как он мог? За что он так поступил со мной? Почему? Как он мог продать меня полиции. Даже не полиции. Комитету? Службе охранения? В том, что господин Аксаков имеет прямое отношение к одному из этих ведомств, я не сомневался. Отец сдал меня тем, кто выслеживает и уничтожает темных и пораженных тьмой во всех их проявлениях.

Но ведь я не темный. Нет. Я всего-то и умею собирать из тьмы крохотных черных паучков. Они безобидны, они лишь неприятны на вид, и живут они меньше десяти минут. Я пробовал. Я засекал.

Да, паучки собраны мной из тьмы. Из той самой, которую все так боятся. И я не знаю, как я это делаю. Я просто делаю и все. Хочу, и паук появляется передо мной. Никто другой, ни разу, не получался, хотя я и старался. Я пробовал. Ничего не вышло. Да что там, я и темную тварь видел первый раз в жизни. Я и не догадывался, что могу видеть что-то кроме своих пауков.

И только из-за этих мелких паучков отец продал меня? Нет. Не из-за них. Они лишь повод, отправная точка, которая позволила ему обратиться к Аксакову. Не зря же он говорил о спасении семьи и о том, что я могу это сделать. Именно я. Он меня точно сдал. Пожертвовал мною, как шахматной фигурой на доске в почти проигранной партии. Я ведь взрослый, я мужчина, я должен понимать, и должен пожертвовать собой, ради спасения семьи.

Но почему я? Почему не он сам? Он ведь отец!

А потому что он не умеет создавать из тьмы крохотных черных паучков. Это я. Я умею. Интересно, а если бы пауков могла делать Оленька, он бы тоже ее продал? Комитету, за спокойствие. Вот, не думаю. Наташку бы наверняка отправил, слишком уж она вредная. Но Оленьку он бы не тронул.

А меня, вот так просто, как разменную монету!

Я почувствовал, как на глазах от обиды наворачиваются слезы. Не на то, что отец меня продал, а Оленьку и даже Наташку он бы защищал до последнего. И не на то, что я скорей всего уже мертв, только еще дышу. И даже не на сам факт поступка отца. А на то, что он мне не сказал. Мог бы поговорить со мной, рассказать все, объяснить, а не жечь бумаги в камине. Он никогда со мной не говорил, никогда ничем не делился, мог бы хотя б в последний мой день поговорить со мной.

Я закрыл глаза. Сжал зубы, так, что заломило в висках, но это не помогло. Тогда я втянул нижнюю губу и впился в нее зубами. Помогло, слезы обиды замерли где-то внутри, зато слезы боли рванули наружу.

— Так что дальше? — не обращая внимания на текущие по щекам горячие ручейки, на бешено стучащее сердце, на ладони, которые словно сошли с ума и трястись словно пьяный эпилептик, я старался оставаться спокойным. Спокойным и злым. О, да! Я напустил в голос столько злости, что они в ней смогу утонуть. Оба!

Я мельком глянул на Аксакова. Власти в его глазах больше не было. Был интерес. Самый настоящий. И интерес этот был ко мне. А еще нетерпение. Не в глазах, в позе. Он подался вперед, навис над столиком, его пальцы нервно перебирают по кружке. Левая рука раскручивает ее, не снимая с блюдца, пальцы же правой скользят по фарфоровому краю. Он старается не показывать этого, он дает мне время прийти в себя, но ему явно не терпится продолжить разговор.

— Так, отец, что дальше? Что будет теперь?

Не скажу, что мне хотелось продолжения, но и тянуть я не видел смысла. Если решат меня отдать Комитету, значит так надо. Хоть семье помогу. Не знаю, чем может помочь мертвый пятнадцатилетний юнец, но раз отец сказал, значит может. Например, преданность империи показать. И Церкви. Или Вере.

— Отец, ты не уснул?

— Нет, Глеб, — отец улыбнулся мне, по-доброму, как в те редкие дни, когда мы проводили с ним время, Оленька еще не родилась, а Наташка только научилась ходить. Он дернулся ко мне, но остановился и улыбнувшись шире, молча ткнул пальцем в Аксакова.

Я взглянул на гостя. Признаться, он мне понравился, спокойный, вежливый, сильный и властный. Я бы тоже хотел таким быть. Но больше этого, мне понравился эффект, который производил Арсений Антонович. Он был рядом, достаточно протянуть руку и прикоснуться к нему. Я видел изгибы его лица, мог разглядеть шрам, скрытый бровью, седые волосинки в густых усах, но предложи мне его описать или нарисовать, я не возьмусь, не вспомню ни единой детали.

Арсения Антонович благодарно кивнул отцу, набрал полную грудь воздуха и глядя мне в глаза, шумно выдохнул. Затем поставил на колени саквояж, открыл его. Требовательно протянул руку к отцу, сделал пальцами движение, как будто подзывал его. Отец молча вложил в открытую ладонь Аксакова спичечный коробок и Арсений Антонович его убрал в саквояж. Мне послышался щелчок замка, почудился ветерок, показался легкий запах, но я не уловил что за аромат, что едкое, химическое.

Аксаков извлек пистолет и небрежно положил его на стол, едва заметно довернув пальцем так, чтобы ствол указывал мне в грудь.

— Прямо здесь? — я кивнул на пистолет.

— Ну зачем же здесь, — отозвался копающийся в саквояже Аксаков. — Здесь ковры. Паркет дорогой. Запачкаем. А мозг весьма неприятно отмывать, — он вздрогнул, поморщился. — Не хочу, мороки много. Во двор выйдем! — он оторвался от поисков и совершенно серьезно на меня посмотрел. — Не говорите ерунды, Глеб! Помните, я говорил вам, что ситуация может зеркально измениться через пятнадцать минут. И она, черт возьми, изменилась. Теперь я завишу от вас. И вы мне нужны. Именно вы, Глеб!