Тьма на кончиках пальцев

Глава 22

Я ошибся. Мне холодно. Прямо сейчас мне холодно так, что зуб на зуб не попадает. Я сидел, натянув на себя теплые штаны, шерстяную кофту, запахнувшись в тулуп, закутавшись в одеяло, привалившись спиной к горячей от дымохода стене, и стучал зубами. Меня била дрожь, тяжелая, неприятная, злая.

Я знал, что воздух вокруг меня прогрет настолько, что в нем бумага может и без огня вспыхнуть, но я мерз. Холод. Холод вокруг меня, холод во мне. Сердце едва бьется, дыхание тяжелое, легкие не хотят принимать горячий, обжигающий их воздух. В голове муть из разрозненных мыслей. Я, то проваливаюсь в теплое небытье, то вновь погружаюсь в холод реальности.

Очередной раз не то провалившись, не то уснув и не поняв этого, я очнулся, лежа на полу, явственно ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Поднять голову не смог, развернулся к двери всем телом.

В дверном проеме, заполнив собой его практически целиком, стоял Степан. За все неполные три недели, что я здесь нахожусь мы обменялись лишь парой взглядов. Он отчаянно старался не попадаться мне на глаза, временами предпочитая и вовсе убежать, только бы не сталкиваться со мной. И вот он стоит в дверном проеме, закрыв его широкими плечами и смотри на меня. В руках его косматая шапка, и могучие ладони свернув в трубочку, сминают и расправляют шапку. Голова Степана опущена, взгляд направлен в пол, я не вижу ни глаз, ни лица его. Вижу только седые растрёпанные, такие же косматые, как шапка волосы.

— Чего тебе, Степа? — как можно более миролюбиво произношу я. Получилось не очень. Голос мой хрипит, как у перепившего вчера дворника, слова даются тяжело, не произносятся, вываливаются изо рта.

Степан вздрогнул, поднял голову, взглянул на меня из-под лохматых бровей.

— Простите Ваше Благородие, но вы тут кошечку не видали? — его глаза сверкнули. Разумом я понимал, что этого быть не могло, как не мог он и смотреть на меня красными глазами в первый мой день здесь, но тот же разум твердил, что так оно и было.

— Какую кошечку? — я попытался сесть, мышцы слушаться отказались, и я беспомощно растянулся на нагретом полу. Стало на мгновение легче, а затем холод вновь сжал тело в тисках.

— Маленькую такую, черненькую, — в скрипучем голосе Степана появились нежные нотки. — Вся черная, глазки желтенькие, как два янтарика. А на хвостике несколько белых волосков. На самом-самом кончике. Вот, как у вас на пальцах. Только там белые, — даже под нечесаной бородой было видно, что Степан счастливо улыбается.

Я застонал и вновь попытался сесть, получилось. Упершись ногами в пол, подвинул себя к горячей стене, привалился к ней спиной, плотнее закутался в одеяло.

— Холодно? — участливо спросил Степан.

Я вздрогнул от звуков его голоса. Казалось, что несмазанные дверные петли, договорились с камнедробилкой и поселились у него в глотке. Голос крайне неприятный, пугающий, но при том, забота в нем слышна неподдельная.

— Очень! — выдохнул я пытаясь спрятать лицо в одеяле между собственных коленок.

Степана я не боялся. Все здесь относились к нему по-доброму, и он отвечал им тем же. Клопы говорили, что он только с виду страшный, а так очень даже добрый, сахар им с кухни таскает, когда может. И поможет всегда в работе и не только. Что значит не только я не понимал, да мне и было наплевать. Особенно сейчас, когда меня бил такой озноб, что в пору меня вместо пресса использовать.

— Ничего, — другим голосом, тихим, спокойным, без грохота и скрипа, но все еще полным ласки и заботы, произнес Степан. — Это пройдет. Это естественно, и это нормально. Это пройдет. Тебе лишь надо немного подождать и верить в то что это пройдет. Молитва помогает. Помолись! И к утру ты почувствуешь себя лучше. Это пройдет!

— Так что на счет кошечки, — вновь заскрипел его голос. — Не видал? Ваше Благородие, кошечку то не видал? — Степан извиняясь поклонился.

— Нет, Степа, не видел, — ответил я, пытаясь вжаться в стену.

— Ты это, ты если увидишь, ты это, ты на кухню скажи, — голос его вновь изменился, смешав в себе чистый заботливый, и отдаленный звук камнедробилки.

— На кухню?

— Ага, Агнешке! — голос его наполнился любовью отца к дочери. — Это ее кошечка.

— Агнешка? — переспросил я. — Что за Агнешка.

— Девчонка на кухне. Маленькая такая, хорошая. И кошечка у нее тоже хорошая. Вот только потерялась, сейчас нет кошки. А Агнешка на кухне. Ты, как кошечку увидишь, сразу на кухню беги, Агнешке скажи. Только сам кошечку ту не лови. Не надо, она царапучая и кусучая больно. Только Агнешку и любит. Ну, и мне дозволяет себя гладить. Редко, но дозволяет. Агнешка по ней скучает больно. Плачет часто, — Степан всхлипнул, будто и сам сейчас расплачется.

— Хорошо, — кивнул я, все глубже кутаясь в одеяло, и стараясь удержать в теле тепло, которое утекало в воздух.

Я закрыл глаза, рассчитывая, что Степан удовлетворится ответом, и уйдет, но я ошибся. На лоб, закрыв мне глаза легла шершавая рука.

— Тише, молодой человек, не дергайтесь, я вреда вам не причиню, — в спокойном голосе слышались, едва уловимые, раскаты голоса Степана и я почему-то поверил ему. — Не открывайте глаза, юноша, — голос его вновь изменился, стал тоном учителя в классе, и я его послушался.

Продолжая держать руку на моих глазах, он положил вторую мне на макушку. Развернул первую так, чтобы, пахнущая лошадьми и корицей, ладонь прошла под моим подбородком, положил большие пальцы мне на глаза. я дернулся.

— Тише, юноша, все с вашими глазами будет хорошо, голос его спокоен, тон человека, который точно знает, что делает, уверенный, чуть наглый и чуть насмешливый. Но в насмешке той ничего обидного, напротив, она успокаивает. — Лучше зрение не станет, не испортится совершенно точно. Но холод отступит. Станет легче, я обещаю вам, юноша. Немного, но вы перестанете будить себя стуком собственных зубов и сможете поспать. Никогда не видел, чтобы адаптация проходила так тяжело.

— Адаптация?

— К Тьме, — он произнес «тьма» с придыханием, с почтением которое порой люди не оказывают и богу. — Всем холодно, но, чтобы так. Такого я не видел. А я, поверьте мне, юноша, я видел много за свою жизнь.