Тьма среди света

Глава 4. То, что хотели сжечь

Утро снова было холодным. Не тем бодрящим холодом, который приятно щиплет кожу и обещает ясный день, а вялым, тянущимся, будто ночь не до конца отпустила академию. Я сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела, как по стеклу медленно ползет тонкий узор инея, параллельно с Мирой сегодняшнюю погоду.

— Ты говоришь это каждое утро, — лениво заметила она, не поднимая головы от подушки. – Даже летом.

— Летом это звучит как жалоба, — ответила я. — А сегодня как факт.

Мира фыркнула и перевернулась на спину, уставившись в потолок. Ее белобрысые волосы растрепались, одеяло сползало на пол, а на лице было выражение, которое появляется у человека, внезапно осознавшего, что ему никуда не нужно идти.

— Все равно странно, — протянула она. — Выходной, а ты уже сидишь, как будто собираешься спасать мир. Или, наоборот, разрушать его.

— Не льсти мне, — я чуть усмехнулась, шмыгая носом от холода. — На разрушение мира у меня обычно не хватает мотивации до обеда.

— Вот именно, — Мира повернула голову в мою сторону и прищурилась. — Нормальные люди в выходной спят. Или хотя бы делают вид, что собираются спать. А ты сидишь, думаешь… и смотришь так, будто у тебя в голове список из ста дел, которые нельзя отложить.

Я пожала плечами. Я не была тем человеком, который предпочитал проводить все выходные в кровати или спать до обеда. Просыпаясь рано, я любила сразу же делать все дела, даже если их не было. Я их просто придумывала себе, чтобы не умереть от скуки.

— Просто не хочется лежать. Когда долго лежишь, то лишний вес появляется.

Мира резко приподнялась на локтях и уставилась на меня так, будто я только что сказала самую страшную вещь, какую можно было произнести в этой комнате.

— Руби, - медленно произнесла она, — ты сейчас сказала это вслух?

— А что? — я обернулась. — Это же правда.

— Это ересь, — заявила Мира и театрально прижала ладонь к груди. — В выходной день такие слова могут ранить мою душу и психику.

Я усмехнулась, наблюдая, как она одним движением откидывает свои волосы за плечо и уже автоматически тянется к зеркалу, проверяя, не изменилась ли она за последние пять минут. Вдруг уже набрала пару лишних килограммов.

— Ты вообще когда-нибудь думала о том, что вес появляется не от лежания, а от пирожков? — спросила она.

— Я не ем пирожки, в отличие от тебя.

— Вот именно, - победно кивнула Мира. — Поэтому тебе и нечего бояться. А вот мне, между прочим, сегодня вечером могут встретиться симпатичные парни, и я должна быть в форме.

— В форме ля чего? — лениво уточнила я. — Для разговора или для обмороков?

— Для впечатлений, — поправила она. — И, кстати, ты тоже могла бы иногда задумываться о таких вещах.

Я провела рукой по своим черным волосам, которые спадали ниже лопаток, и пожала плечами.

— Я и так произвожу впечатление. Не всегда нужное, правда.

— Это потому, что ты ходишь с таким лицом, будто собираешься либо кого-то проклясть, либо написать философский трактат о бессмысленной жизни, - Мира фыркнула. — Ты бы видела себя со стороны. Ходячий мертвец.

— Боюсь, зеркало не выдержит, — ответила я, немного усмехаясь.

Мира рассмеялась, легко, звонко, так, как умеют только люди, которым в целом нравится мир и собственное отражение в нем.

— Знаешь, — сказала она, — если бы ты хоть иногда смотрела на парней так же внимательно, как на свои мысли, половина академии уже была бы влюблена в тебя.

— Мне в выходные достаточно половины книг в библиотеке, — заметила я. — Они хотя бы не пытаются произвести впечатление.

— Но твои книги не целуются, в отличие от парней, — вздохнула Мира мечтательно.

— Сомнительное преимущество.

Она закатила глаза, но улыбка не сходила с ее лица. За это я ее и любила. Ее легкость и отношение к жизни меня всегда поражало и удивляло, но также, меня это привлекало.

— Ладно, философ, — сказала она. — Иди в свою библиотеку. А я еще полежу. Мне нельзя переутомляться. Красота требует отдыха.

— Или жертв, — добавила я, направляясь к двери.

— Эй! — возмущенно крикнула Мира мне вслед. Дальнейших ее возмущений я уже не слышала.

В библиотеку я пришла почти незаметно. Как будто ноги знали дорогу лучше головы. Здесь всегда было прохладнее, чем в остальной академии, и это ощущение я любила: холод не давал мыслям расплываться, держал их в форме, как стекло держит огонь лампы. Я прошла мимо новых секций, аккуратных, переписанных десятки раз. История, отшлифованная до удобного состояния. Все было решено, объяснено и разложено по полкам.

Меня тянуло дальше. Туда, где книги стояли тесно, где полки скрипели, а корешки были потерты так, будто их часто брали, а потом перестали. В глубине зала, почти у самой стены, одним из томов выпал, когда я потянулась за соседним. Он упал глухо, тяжело, подняв облачко пыли, от которого защекотало в носу. Книга была старой, очень старой. Кожа обложки потрескалась, края страниц пожелтели, а название почти стерлось. Я присела на корточки и осторожно открыла ее. Почерк был неровным, живым, не академическим. Это была не переписанная версия, не адаптированный текст. Это был оригинал или что-то пугающе близкое к нему. Я прочла первые строки и сразу поняла, что держу в руках нечто запрещенное.

История редко бывает честной, потому что честность требует признать вину, а вина всегда неудобна. Магию крови объявили опасной не в тот момент, когда она стала угрозой, а тогда, когда перестала поддаваться контролю. Маги крови чувствовали мир через плоть и дыхание, знали, жив ли человек, еще до того, как тот делал последний вдох, и именно эта близость к правде вызывала страх.

Свет появился позже, как идея порядка, как стремление очистить мир от всего, что не укладывалось в ясную схему. Орден Света не родился из жестокости, но со временем сделал контроль своей главной добродетелью. Там, где магия крови принимала несовершенство жизни, свет стремился его устранить, считая хаосом все, что нельзя объяснить и подчинить. Именно это расхождение и стало началом войны, которую позже назовут Очистительной, хотя в ней не было ни очищения, ни милосердия. Магов крови сначала лишили права учить и лечить, затем права говорить, а после начали уничтожать уже открыто, стирая целые роды и уничтожая книги, словно знание само по себе было преступлением.