То, что сломалось

Холод

Во всяком случае, все то время, что Каэлус себя помнил, в доме царила прохлада, а помнил он себя с довольно нежного возраста. Кажется, чувство, что он мёрзнет, преследовало его постоянно, еще с момента, когда он не умел говорить.

Холодной была простынь, в которую его заворачивала после купания в прохладной воде нянька. Холодными были плитки в ванной, когда служанка забывала принести тапочки. Кусалось тонкой жесткой шерстью одеялко, под которым зимой знобило, пока он не засыпал.

Холод шел не от окон. Большие, в пол, они тем не менее никогда не сквозили. Во-первых, окна почти всегда были наглухо закрыты, а задвижки проверялись слугами ежедневно минимум раза два. Во-вторых, Каэлус никогда не видел, чтобы щели в рамах не были плотно замурованы слоем замазки. В-третьих, даже зимой окна не индевели из-за идущего под ними дымового отопления, уходящего в мансарду и подвал, где жили слуги. Слугам, как считали хозяева дома, мерзнуть можно и нужно для большей работоспособности.

Холод мог идти от стен или пола, но камни в них всегда были укрыты: по стенам струились шёлковые обои, стены сковывали броней тёплые дубовые панели или пятнами расцвечивали дорогие гобелены, а пол был по-пуритански стыдливо скрыт паркетом, лишь в некоторых комнатах затопленный дорогими коврами с длинным шерстяным ворсом.

Нет, холодно в доме было не из-за окон, стен или пола. В нем было холодно из-за людей.

Морозило от узких бледных пальцев матери, поправлявшей изредка ему воротничок.

Она приходила не больше, чем на десять минут. Ровно в четыре сорок пять, аккурат перед тем, как отправиться к пяти на получасовое чаепитие, заменявшее в доме полдник. Садилась на один и тот же стул, неизменно спрашивала о результатах на уроках, просила показать тетради. Но слушала и просматривала записи она без интереса, пустым взглядом. Просто потому, что так было нужно. Да и нужда эта происходила скорее из того, что так было принято. Она никогда не прикасалась дольше положенного, не гладила его по голове и не целовала на ночь. Это было… неприемлемо. Вульгарно.

Мать даже пахла холодно. Лавандой, эвкалиптом и перечной мятой.

От отца веяло не меньше. Он не касался Каэлуса вовсе, не приходил вечером даже с формальными вопросами.

Однажды — Каэлусу было не больше трех, он впервые услышал новое слово на прогулке в парке от двух чужих служанок, — он осмелился спросить при случайной встрече в коридоре:

— Отец, Вы меня любите?

Отец тогда замер. Повернулся. Посмотрел сверху вниз долгим, изучающим и крайне разочарованным взглядом, но ответил. Ровно, медленно и спокойно подбирая слова:

— Любовь не имеет отношения к тому, что мы делаем. Ты — будущее этой семьи. Твои успехи определят наше положение. Это важнее любых чувств.

Тогда Каэлус ничего не понял, кроме того, что тема, как бы сказала мать, вульгарна.

С тех пор он видел отца редко. Раз в месяца два-три отец просил гувернера привести мальчика к нему в кабинет. И тогда все внутри Каэлуса сжималось, а он сам замирал. Не от страха. Отец никогда не кричал, не приказывал его — Каэлуса — наказать, не повышал голос. Но все равно хотелось стать невидимым.

Отец просил показать, чему Каэлус научился. И тот показывал. Рассказывал формулы, демонстрировал заклинания, отвечал на вопросы. Отец слушал молча, с непроницаемым лицом, чтобы потом сказать, что можно можно лучше: быстрее, чётче, легче. И отсылал мальчика, оставляя того мучиться чувством, что он недостаточно хорош.

Теплом веяло только с кухни. В три года Каэлус еще решался сбежать ночью из своей комнаты, чтобы посидеть минут пять-десять возле тяжелой дубовой двери, от которой еще на подходе становилось жарко щекам из-за пышащего печным огнем нутра, а от запахов немножко крутило живот. Ему нельзя было сюда приходить: слуги не их круг, слуг принято не замечать, особенно “грязных”, кому нельзя дальше “черных” коридоров. Но Каэлус приходил, потому что знал, что по вечерам за толстой дверью собираются не только кухарки и посудомойки, но ещё и прачки, дворник, садовник, конюхи и псари. Знал, что с ними сидят и “белые” слуги: пока что немногие его гувернеры, горничные и лакеи, экономка и отцов камердинер, камеристка матери и его, Каэлуса, нянька. Они смеялись, гремели посудой, шипели водой из кранов, переругивались разноголосицей и на разные тона рассказывали байки. Каэлус садился возле одного из косяков, прижимался порой к деревянной неровной поверхности двери щекой и закрывал глаза. Так было проще представить, что он находится по другую сторону, что он тоже может смеяться и дышать местным духом готовящейся подливы, свежего хлеба, вынутого из печи, овощным ароматом и разнотравьем специй.

Порог он никогда не переступал. Боялся, что это разрушит хрупкую иллюзию его причастности, оставит одного в долгой-долгой ночи. Впрочем, так и произошло, когда он умудрился уснуть возле кухни и его обнаружил один из лакеев. Это был единственный раз, когда он уснул, и последний, когда он побывал здесь. Мать, стремившаяся воспитать в нем беспрекословное следование этике, велела высечь его за проступок розгами. А чтобы наследник Морталисов точно не вёл себя как приблудный паршивый кот, возле его дверей, по обе стороны, еще несколько месяцев дежурили попеременно нянька и гувернеры. Ночью под их бдением разрешалась только спать. А спал Каэлус плохо.

В комнате было темно — шторы задергивали наглухо, чтобы свет не мешал. Но Каэлусу темнота нравилась. Ему даже нравилось, что ночью замыкали магический контур, погружающий все в оглушающую тишину. Не нравилось же ему, что в темноте и тишине становились громче его собственные мысли. Обычно в такие моменты он лежал на спине, глядя в потолок, и думал. О словах гувернеров, о том, что предстоит завтра выучить, об отце, который говорит “можно лучше”, о матери, которая все реже приходила, чем старше он становился, о том, как взломать плетения контура, которые не давались просто так. Иногда он плакал. Тихо, чтобы даже сквозь контур никто не услышал. Слёзы текли по вискам и закладывали уши, тогда становилось неприятно мокро и хотелось плакать больше, но слезы он не вытирал — боялся, что стоит ему пошевелиться, это обязательно заметят, как заметят, что он ревел. Плакать было нельзя. Отец говорил, что это пустые траты собственных ресурсов, потому что отнимает время и силы на учебу. Но Каэлус все равно плакал, потому что плакать хотелось чему-то внутри. Это что-то не слушалось приказов и отказывалось браться под контроль, болело и просилось наружу, глупое. Это что-то мальчик ненавидел. И однажды оно сломалось. И плакать он перестал.