То молодость была всему виной.

Очередное признание.

Часть вторая.2.2.

Очередное признание.

Истины веков – это мираж. История, словно податливая глина, перекраивается в угоду сиюминутным обстоятельствам и амбициям властителей. Вот так! Я, Гриша Шмелёв, самопровозглашённый музыкант и рифмоплёт (кто похвалит меня, кроме меня самого?), на пороге взрослой жизни, угодил в сети двух страстей: философии и Светки Торомзиной. Что из них вспыхнуло первым – уже и не упомню, да и важно ли это? Главное – факт свершился, как удар молнии.
Любовь к философии прорезалась сквозь серые будни самым неожиданным образом, словно росток сквозь асфальт. В свои пятнадцать я уже вовсю дымил сигаретами, но скудный бюджет (точнее, его полное отсутствие) вынуждал довольствоваться либо краденым у бати «Беломором» (подчёркиваю: именно краденым, а не сворованным – разница, знаете ли, принципиальная!), либо окурками, щедро разбросанными по окрестным приямкам. Родители не раз ловили меня на месте преступления, аромат табака яростно маскировался лавровым листом, пока однажды весенним утром моя матушка не положила на стол пачку сигарет с фильтром, кажется, «Стюардесса», и не изрекла с тяжким вздохом: «Всё равно будешь курить, так уж травись нормальной отравой, а не всякой дрянью.» Вот в этот самый момент во мне и зародилось трепетное чувство к мудростям человеческим, именуемым философией.
Со Светланкой всё оказалось куда сложнее. Внешне я, может, и казался сносным малым, в мужской компании и вовсе был своим парнем, но вот с женским полом отношения у меня не клеились от слова «совсем». Оглядываясь назад сквозь пелену лет, могу охарактеризовать себя одним ёмким словом – «тяпок». Синонимы к этому слову липнут, словно мухи на мёд, но именно в нём заключена горькая, но непреложная правда. И всё же знакомство произошло.
Играем мы с ребятами на танцевальном вечере у наших друзей из Дворца пионеров, из ансамбля танца и песни «Цниночка». Все музыканты из нашего ВИА уже вовсю флиртуют с юными «актрисами», и только я, терзаемый комплексами и обзывающий себя последними словами за трусость и нерешительность, украдкой посматриваю на весёлых и красивых девчонок, краснея от одного лишь взгляда в их сторону. В перерыве, когда гитарные запилы нашего ансамбля сменяет утробное ворчание катушечного магнитофона, ко мне подлетает вездесущий Гримас и с довольной ухмылкой орёт на ухо:
– Гриш, я с такой девчонкой познакомился, просто мечта! Наши все уже себе девчонок расхватали, один ты торчишь как пень.
– Сам ты пень! – огрызаюсь я, просто не успел ещё.
– Как конфеты жрать, ты первый, а тут… И правильно тебя бабуля «тютя» называла.
– Ну чего ты сразу обзываешься? В лоб захотел?
– Да ладно, проехали. Вон, у магнитофона девчонка стоит, шустрая такая. Я её знаю: Светка Торомзина.
– Светка… Она ростом-то не вышла. Мне и до плеча-то не достаёт.
– И что? Тебе с ней на кулачках что ли во дворе махаться?
– Ладно, – бурчу я, – посмотрим.
Заиграл медляк, что-то вроде «Дома восходящего солнца».
Мысли мои заметались в голове, словно потревоженные пчёлы в улье, желание отчаянно боролось с трусостью. Минуты две я настраивался на подвиг, но всё же решился и, набравшись смелости, подплыл к улыбающейся Светланке.
– Можно пригласить тебя на танец? – выпалил я на одном дыхании.
– Конечно, можно. Мы уже с девчонками думали, что ты так и проторчишь весь вечер в одиночестве, – хихикнула Света.
Я неловко обнял её за талию, и мы закружились в медленном танце. Её маленькие, но настойчивые груди упёрлись мне аккурат в район пупка, и от этого нежданного счастья я совсем онемел и на редкие вопросы моей партнёрши отвечал мычанием, больше похожим на мычание одичалого бычка, только вчера выпущенного в стадо.
Счастье, как известно, мимолётно. Пока я решался, половина песни уже была спета, и поэтому, только-только начиная обретать душевное равновесие, мелодия вдруг оборвалась. Я проводил даму на место (Майка с детства воспитывала меня в традициях истинной интеллигенции) и побрёл к своей сиротливо притихшей гитаре. Нет, пальцы не дрожали, но играть было трудно и хотелось скорейшего окончания этого вечера. Но надежды мои оказались тщетны. Пока мы возились с аппаратурой, танцоры разбежались по домам.
Этой ночью мне снились яблоки. В зиму мы заносили ящики с душистой спелой антоновкой на чердак и укрывали их соломой. Аромат стоял такой, что хотелось зарыться в ворохе золотых стеблей злаков и дышать этим запахом ушедшего лета бесконечно.
– Вставай, Джорджик, – это Майка меня так с сарказмом называла, намекая на моего кумира, Джорджа Харрисона из «Битлз», – тебя ждут великие дела и яичница.
В комнате пахло не яблоками, а разожжённой печкой. Этот запах ни с чем не сравнить: немного тлеющей бумагой, ещё не до конца просохшими дровами, запахом лижущего поленья сине-жёлтого огня и неким мускусным благоуханием угля, стыдливо прятавшегося в ведре возле печки. Пахло моим домом, к которому я привык, и всегда его ощущал. Он дарил мне покой и защищённость, силу отцовскую и любовь и мудрость матери… ну и Майкины вонючие духи.
Где она только такие достала? Уверяет, что прям французские. Француженки, я считаю, пахнут небом и лавандой, а тут – запах репейника, выросшего в лебеде.
Съесть яичницу из трёх яиц – дело секунд тридцати. Что там есть-то? Кофейнул индийского, покидал в сумку учебников – нужных и ненужных – и вылетел из дома в осеннюю свободу. В школу идти совершенно не хотелось. С Гримасом встретились возле рынка.
– Так в школу не охота, – брякнул Гримас.
Именно в этот момент я понял, насколько мудр и несказанно умён мой друг!
– А пойдём к Андрюхе Турову, – предложил я, – он вчера говорил, что выйдет из дома, постоит за углом, дождётся, пока родители уйдут на работу, и вернётся домой обратно. Покурим, музон послушаем…
– Замётано, – радостно воскликнул Гримас.
Андрюха Туров был на год нас старше, но это никак не влияло на нашу дружбу. Он в «Цниночке» был солистом, а по жизни – реальным пацаном.
Свернув с прямой дорожки на дорогу менее прямую, мы ускоренным шагом двинулись к Андрюхиному дому.
Дошли, поскреблись в дверь, и… сим-сим открылся усилиями хозяина квартиры.
– О-па, здоров, пацаны. Вовремя пришли. Только перед вами Кроха завалился. Открыт, открыт кабачок, – пропел Андрюха.
В комнате уже возился с магнитофоном Кроха. Такой крошечный-крошечный, килограмм этак девяносто.
– Привет, битломаны, – хихикнул он, – что, и в вашем районе мороз минус тридцать? В школу не ходки? Гришка, я слышал, что ты с Торомзиной замутил?
– Да ладно, Саня (именно так звали нашего Кроху), потанцевал разок.
– Хорошая девчонка, реально. Не раздумывай. Скажи, Андрюх?
– Конечно, – бросил Андрей, – а о чём речь?
– Да про любовь Гришкину!
– Уж прямо сразу любовь! – смутился я, – ну да, зачётная гёрла такая.
– Бери не глядя, а то себе заберу, – улыбнулся Туров.
– Ага, всё Машке твоей скажу. Она тебе все ноги оттанцует.
Время в хорошей компании летит незаметно. К обеду решили проветрить квартиру от сигаретного дыма, открыли форточки, и дым повалил наружу, словно из паровозной трубы, при этом в комнату ворвались бодрые звуки города и полуденное, обманчивое тепло сказочной осени. Всей небольшой толпой мы вывалились из дома и потянулись к Дворцу пионеров. Вот там как раз и теплилась жизнь, питающая наши души истинными интересами и мечтами.
Город вокруг бурлил: куда-то мчались разномастные машины, по серым паутинам проводов сновали расписные троллейбусы, люди, одетые в тёплые одежды, распаренные неожиданным теплом, поснимали шапки и шарфы, расстегнули куртки, но бодрым шагом неслись по своим, только им известным делам. До Дворца идти было недалеко, и минут через пятнадцать мы были уже у его дверей.
Зайдя в здание, мы разошлись по своим секциям. Поднимаясь с Севкой на четвёртый этаж, я решил озвучить давно преследующую меня мысль.
– Сева, слушай, а ведь как у нас всё начиналось, помнишь? – спросил я.
– Ну, конечно, помню, Гриш. Мы с тобой и с Яриком собрались и решили создать группу, – ответил Севка.
– Да. Совершенно случайно. У нашей группы до сих пор нет названия, вот я и подумал, а что если её назвать «Случайный разговор»? У меня уже и стихи для групповой песни есть.
– А, ну? – заинтересовался Севка.
– Открывая ветру двери,
И в свою мечту поверив,
В главные большие чудеса.
Протянув друг другу руки,
Мы себе подарим звуки –
Те, что напоют нам небеса.
Музыкой живем и дышим,
В каждом уголочке слышим
То, что мы так ждали до сих пор.
Он ростком благим пробился,
Хоть почти полжизни снился
Наш совсем «Случайный разговор».
Прозвучат гитары звуки,
Тронут зебру клавиш руки,
Мы о чем-то главном пропоем.
Вскинет палочки ударник,
И сюжет неординарный
В песенной истории найдем.
– Класс, Гриш, – выпалил Севка, – самое оно! На голоса сделаем, Юрий Иваныч мотивчик придумает.
Юрий Иванович Долгов – это наш художественный руководитель. Он нас старше лет на десять, так что ещё не совсем древний и жизнь нашу эстрадную пока не портит, хотя его склонность к классической музыке просто доводила нас до бешенства. Эти вставочки, эпизодики…
Сегодня была сводная репетиция «Цниночки», а это означало, что весь ансамбль будет в полном составе, а именно: танцоры, оркестр и хор. Мимо нас с Гримасом пробежали «актриски» шумною толпою в актовый зал. Он находился на пятом этаже нашего здания. Вместе с девчонками была и Света. Я как-то совсем по-другому посмотрел на неё, и мне показалось, что и она тоже бросила свой взгляд в мою сторону. Ух! Как меня проняло!
После репетиции я всё же решился и подошёл к Светланке.
– Можно тебя проводить сегодня? – решительно выпалил я.
Света немного удивлённо посмотрела на меня.
– А ты знаешь, где я живу? Район считается хулиганским. Чужаков там не очень привечают, могут и побить. А мне тебя надо будет от мальчишек «отмазывать» или раны тебе обрабатывать? Если хочешь, то пойдём до площади Профсоюзов, а там я уже сама доберусь. Я всех ребят знаю, меня никто в обиду не даст.
– Да, ладно! Никого я не боюсь, – с достоинством ответил я, хотя прекрасно понимал, что точно получу по башке.
– Нет, только с этим условием, – упрямо заявила она, – а ещё со мной всегда сосед, Лёвка домой ходит. Его подождём и пошли.
Мы шли втроём. Света и Лёва всю дорогу щебетали обо всём на свете. Рассказчик Лёва был неплохим, и Светка всю дорогу покатывалась со смеху, а я шёл молча и злился на самого себя, что в голову не приходит ни одна история, которая могла бы завладеть вниманием моих попутчиков. Мне иногда казалось, что Торомзина забывала о моём присутствии, и, как оказалось, это было правдой. Дойдя с ними до улицы Столичной, я понял, что был откровенно лишним, и поотстал от товарищей, я сделал несколько шагов, затем резко развернулся и, крадучись, двинулся в противоположную сторону. Накладывая на себя заклятие невидимости, я медленно побрел к дому. Если сказать, что настроение было скверным – это не сказать ничего. Целый выводок кошек поселился в моей груди, их когти и зубы терзали нежную плоть моего юного, еще не огрубевшего сердца. Я поклялся себе, что больше не подойду к Торомзиной ни на шаг. Хотя, по правде говоря, она-то здесь была совершенно ни при чем.
Нет, не то чтобы я был совсем уж жалким трусом. В общении с одноклассницами и просто знакомыми девчонками я иногда мог блеснуть искрами ума и сообразительности, даже пошутить удачно. Но там все было просто. Не надо было напрягаться, стараться быть лучше или хотя бы… А что хотя бы?
А на следующий день пошел снег.
Город утонул в объятиях неожиданного снегопада. Белый, холодный пух летел с неба уже третьи сутки. Погода не плакала, нет, она кружилась в медленном, завораживающем танце под едва ощутимое дыхание ветерка. Город, преображаясь в меланхоличное царство неподвижности, замер, очарованный ослепительным блеском шелковистого снега. Все чаще, под шепот восторга и упоения начинающейся зимой, рождались новые строки, готовые перерасти в музыку, а затем – в песню.

Как-то нехотя падал снег…
Тротуары меняли краску.
А снежинки, как тихий смех,
Одевали дороги в маску.
Уносился осенний день,
Задержавшийся ненароком.
Наступала зима, как лень,
Наезжая белёсым боком.
Слышать вечность — какая блажь!
Звёзды холодом веют тоже.
И луна, как великий страж,
Яркий серп вынимала из ножен.
И так много тепла квартир
Озаряли ночные окна…
Всё менялось. Менялся мир.
Он из белых снежинок соткан.
Как же важен зимою плед
И громадная кружка чая!
С ними можно прожить сто лет,
Просыпаясь и засыпая.
Сны приходят. И в них мечты
Затолпятся в моей прихожей.
А я жду. Где-то рядом ты
На мечту и любовь похожа.

Это точно про Светку опять… Не дает покоя.
Но всё! Я – кремень! Надо брать уроки у бывалых. Итак, верстаю план:
Библиотека. Поглощать все подряд, для расширения кругозора.
Непременно обзавестись подругой, в которую никогда не влюблюсь.
Майке поручаю добыть мне приличный одеколон.
Заняться прической.
Стать Жуаном.
И
В одиночку уничтожить торт «Ленинградский», и это вне конкурса.
А что? Это святое. Срок – 1 год, возражения не принимаются.
Да, и приодеться бы…
Светлана, окончательно решив, что я не гожусь в претенденты на хотя бы малую толику её сердца, проходила мимо, бросив небрежное «привет» и убегала в направлении более интересных друзей и подруг.
Меня обожигало изнутри. Самолюбие выло сиреной, отбивая яростную дробь, словно барабан Севы Гримасова на репетиции. Хотелось на глазах у Светки обнять и расцеловать до беспамятства одну из её подруг, а Лёвке, соседу, начистить наглую физиономию. Но, обуздав рвущегося наружу хама, я ни разу не удостоил её взглядом. Впрочем, снова солгал. Смотрел украдкой, когда был уверен, что наши взгляды не пересекутся.
Дни летели, словно листья, сорванные ветром с позолоченной осеним солнцем березы. То переменчивым, то попутным ветром уносились они в небытие.
В школе я сошелся ближе с девушкой из параллельного класса. Алла была прекрасным другом и, к тому же, редкой красоты. Нам было легко и свободно вместе. Бывает так: встречаешь человека, и мир вокруг становится теплее. Мы даже несколько раз целовались, но это казалось игрой, нежной шуткой, не более. Зато книги я глотал «запоем», не находя среди них ни одной неинтересной. Записался в Пушкинскую библиотеку и часами пропадал в мирах Блока, Есенина, Стругацких, Абдуллаева, Желязны… Жажда знаний переросла в настоящий фанатизм, но неизменным оставались любовь к музыке и тоска по Торомзиной. Севка, черт бы его драл! Зачем тогда уговорил к ней подойти?
Зима медленно вызрела до черного, пузырчатого снега, и всё чаще сосульки, плача, роняли прозрачные слезы. Приближалось 8 марта. Встал вопрос о подарках девчонкам. Наш ансамбль тесно общался с танцорами, многие дружили с их пассиями. Первые ростки влюбленности делали эту дружбу возвышенной и, как тогда казалось, нерушимой. Было решено одарить своих избранниц. Но что делать мне? Аллочке мы с Майкой купили духи «Не может быть», безумно популярные в то время (почти как наш ансамбль… хи-хи), а вот Свете я решил подарить огромную куклу. Дорогущую, но восхитительную. Деньги я «наскрёб» по сусекам, но как подарить её Торомзиной инкогнито? Все варианты, которые я перебрал, с головой выдавали инициатора. Задействовать друзей было гибельно – неминуемо приведёт ко мне. Оставить куклу перед дверью и позвонить в звонок – бессмысленно, в её подъезде вечно ошивались подростки, и один из них, к слову, мой тёзка, неровно дышал к Свете. Кажется, у них даже намечались какие-то отношения. Подложить куклу в её раздевалку во Дворце – абсурд. Друзья чувствовали подвох в наших отношениях, и тайна раскрылась бы в мгновение ока. Попросить Ярика или Севку? Но как всё преподнести? И тут меня осенило: использовать Лёвку, соседа. Пусть скажет, что это от него. Светка иногда занималась с ним математикой – он собирался поступать в военное училище, а с математикой у него было не всё гладко. А для меня это был идеальный выход. Главное – результат. Правда, я как-то не подумал о том, что мой тёзка, ухажер Торомзиной, мог «оторвать» Лёвке голову, но, в конце концов, раз собрался в военку, должен закалять характер и воспитывать в себе мужество.
Лёвка был взят «на слабо», ну и, отчасти, запуган обещанием неминуемой расплаты. Он согласился быстро, так как героем он пока не был, геройство маячило где-то в туманной перспективе.
Весна вкатилась к нам корабликами в лужах, крикливыми стаями птиц, устремляющихся в теплые края, жирной, словно машинное масло, грязью, и пробивающимися сквозь снег первым зеленым копьём одуванчиков. Я,
Гриша Шмелёв, преобразившийся внутри и снаружи, в джинсах «Levi Strauss & Co», батнике «Fecon», с волосами до плеч, волнами ниспадающими на воротник модной куртки, весело болтал с друзьями в парке, возле кафе «Город».
Света шла и не могла поверить в волшебное преображение знакомого ей парня.
Я небрежно махнул ей рукой, отвернулся, продолжая оживленную беседу. А в душе всё бушевало. Несколько месяцев я не посещал Дворец пионеров, так как мы всей группой перебрались в ДК «Монолит». Там и аппаратура была круче, и на балалайках играть не приходилось, а творчество захватывало нас всё больше и больше.
Но дружба с ребятами продолжалась. Как-то Андрюха Туров пригласил нас в гости. Он вместе с родителями переехал в новую шикарную квартиру на окраину города, и видеться мы стали реже. Он подошёл ко мне и шепнул на ухо:
– Гриш, я там Светку Торомзину пригласил тоже, ты не против?
– Андрюш, конечно, нет. Очень хочу её увидеть. Она такая классная, забыть не могу.
Сердце бешено колотилось в груди. Неужели мечта выводит меня на финишную прямую? «Только бы не облажаться, только бы не облажаться», – твердил я себе, как заведенный.
И вот встреча произошла. Света пришла с подругами из танцевального кружка. Я медленно подошёл к Светлане и чуть охрипшим голосом поздоровался:
– Привет, Светлана, хорошо выглядишь.
– Привет, Гриша.
Весь вечер я не отходил от неё ни на шаг. Нёс всякую чушь, но весело, с прибаутками и стихами. Мы танцевали, и казалось, что той первой встречи не было вовсе.
После окончания вечеринки я напросился проводить её домой. Мы шли и болтали, мир вокруг благоухал островками юной травы, стеснительно выглядывающей из-под снега. Закат играл солнечными зайчиками в окнах домов, полузамороженная жижа липла к обуви и целыми комьями отваливалась на проглядывающий кое-где асфальт. Незаметно мы подошли к её дому. Около подъезда стояла толпа молодежи.
– Свет, а это что за фрукт? – спросил молодой парень, отделившись от ватаги. – И что тебе здесь надо, юноша? – обратился он уже ко мне.
– А тебе какое дело? – огрызнулся я, чувствуя неизбежность драки.
– Гриша, не трогай его! – нервно выпалила Света, но парни уже оттягивали её в сторону.
Батя всегда говорил: если драка неизбежна, бей первым. Я ударил. Розовые губы моего соперника налились багровой кровью. На меня обрушился шквал ударов со всех сторон. Физически ответить всем я не мог. Очередным ударом меня свалили на землю и начали остервенело пинать ногами. Светланка кричала на всю улицу, вскоре на её крики выбежали взрослые, и ватага подонков, воодушевлённая своей победой, поспешно ретировалась. Ко мне нагнулся парень, с которым началась драка, и прокричал:
– Ещё раз увижу тебя со Светкой – убью! – и, пятясь задом, скомандовал своим прихвостням отступать.
– Сам берегись! – крикнул я ему вслед.
Светланка склонилась надо мной.
– Не надо было, Гриша!.. – прошептала она, заглядывая в мое разбитое лицо. Брюки порваны, куртка без рукава, в висках стучит, и, судя по ощущениям, лицо превратилось в кровавое месиво. А я лежал и улыбался…
– Света, ну как ты не понимаешь! Я же люблю тебя…
И это было моим вторым признанием.