Точка невозврата 3

Глава 1. Стены из плоти

Общежитие — это не здание. Это диагноз.

Пять этажей серого бетона, сложенных в форме буквы «П», как будто архитектор хотел обнять всех, кто сюда попадёт, но в последний момент передумал и оставил только намёк на объятие. Окна — квадратные глаза, которые смотрят на парковку, на мусорные баки, на вечно мокрый асфальт. Внутри коридоры. Длинные, прямые, освещённые лампами дневного света, которые делают кожу мертвенно-бледной, а тени неестественно чёткими. Здесь нет углов, где можно спрятаться. Только двери. Много дверей. За каждой хранится чужая жизнь, чужие тайны, чужие запахи.

Запах этого коридора представляет собой смесь дешёвого стирального порошка, жареной картошки из столовой на первом этаже и чужого пота. Иногда добавляется дым, если кто-то курит в туалете, или алкоголь, если у кого-то день рождения. Но базовый аромат остаётся неизменным: порошок, еда, тела. Химия, биология, жизнь. Всё, что нужно человеку, чтобы не сдохнуть. И всё, что нужно, чтобы чувствовать себя куском мяса в общей морозилке.

Моё мясо сейчас лежит на кровати в комнате 423. Двадцать лет, женский пол, группа крови вторая положительная. Внутренние органы в порядке, если не считать тех, что давно заменены на ледяные глыбы. Кожа без шрамов, если не считать тех, что нарисованы под ней. Тело, которое помнит руки, губы, пальцы, запахи. Тело, которое однажды стало полем битвы, а потом трофеем. Тело, которое я теперь использую как оружие.

Но об этом позже.

Сейчас в моей голове только бетон, лампы, запах стирального порошка и тишина. Тишина в общежитии — это тоже диагноз. Она никогда не бывает полной. Где-то за стеной играет музыка, где-то кричат, где-то плачет девушка, которую бросил парень, где-то шуршит презерватив, который открывают зубами. Тишина здесь просто пауза между звуками. Как между ударами сердца. Как между вдохами.

Я иду по коридору. Мои ботинки стучат по линолеуму, и каждый шаг звучит как выстрел. Я ношу тяжёлую обувь, потому что хочу, чтобы меня слышали. Чтобы знали: идёт кто-то, кто не будет прятаться. Кто не будет сжиматься в комок, когда мимо проходят парни. Кто не будет опускать глаза в столовой, когда девчонки перешёптываются за спиной. Мои ботинки — это моя артиллерия. Моя броня. Моя подпись.

В комнату 423 я вхожу без стука. Потому что это моя комната. Моя крепость. Моя матка. Моя утроба.

Тина уже здесь. Она сидит на своей кровати, поджав ноги, и красит ногти в чёрный цвет. Жидкость пахнет ацетоном, и этот запах перебивает даже порошок и картошку. Она поднимает голову, когда я захожу, и улыбается. У неё улыбка как нож, такая же тонкая, острая, опасная. Но сейчас она улыбается мне, а не режет.

— Опоздала, — говорит она. — Я уже начала без тебя.

— Ничего не начинай без меня. Это наш клуб.

— Клуб, — она смеётся. — Ты говоришь об этом как о церкви.

— А что это, если не церковь? Место, где грешники получают прощение. Где слабые становятся сильными. Где мёртвые воскресают.

Тина качает головой, но не спорит. Она знает, что я права. Мы построили этот клуб из обломков наших жизней, и теперь он единственное, что держит нас на плаву.

Я сажусь на свою кровать — напротив. Наши кровати стоят по разные стороны комнаты, но мы спим всегда на одной. На моей. Или на её. Неважно. Главное — вместе. Потому что ночью, когда коридоры затихают, а лампы гаснут, остаётся только тьма и мы. И в этой тьме мы снимаем всё. Броню, маски, кожу. Остаёмся просто мясом, которое дышит, и костями, которые помнят.

— Кто сегодня? — спрашиваю я.

— Алиса, — Тина ставит лак на тумбочку. — Первый курс, филология. Тихая. Сутулая. Очки. Грудь — ноль. Самооценка — минус бесконечность.

— Идеальный материал.

— Идеальный, — соглашается Тина. — Она сама пришла. Сказала, что слышала о нас. Что хочет стать сильной.

— Все хотят стать сильными. Вопрос лишь в том, готовы ли они заплатить цену.

— Ты думаешь, она не готова?

— Я думаю, что готовность проверяется делом, а не словами.

Тина смотрит на меня. В её глазах тот самый огонь, который заставил меня когда-то довериться ей. Огонь, который не горит, он жжёт. Он выжигает всё лишнее, оставляя только суть.

— Ты права, — говорит она. — Поэтому я уже приготовила задание.

— Какое?

— Преподаватель философии. Седой, старый, женат. Третий год тайком смотрит на студенток, но никогда не прикасается. Идеальная мишень.

— Слишком идеальная, — замечаю я. — Такие обычно или ломаются сразу, или не ломаются никогда.

— Посмотрим, — Тина пожимает плечами. — Если не справится, значит, не судьба.

Мы замолкаем. В комнате пахнет ацетоном, моим потом после тренировки, её духами, сладкими, как яд. Я смотрю на Тину и думаю о том, как мы дошли до этого.

Я знаю её всего несколько месяцев, но кажется, что всю жизнь. Она появилась в моей комнате в тот день, когда я думала, что моя жизнь кончена. Когда я была жертвой, притворяющейся хищником. Она вошла без стука, как и я сейчас, и сказала: «Я знаю, что никакого изнасилования не было». Или как-то по-другому. Теперь уже не вспомню. Но я замерла. Потому что в тот момент я думала, что сейчас меня уничтожат. А она сказала: «Я хочу с тобой дружить».

С тех пор мы не расставались. Она стала моей тенью. Моим зеркалом. Моей второй половиной, которую я не знала, что ищу. Мы говорим друг другу то, что не сказали бы никому. Мы знаем тайны, которые похоронили бы любого. Мы держим друг друга на плаву, и в этом держании есть что-то большее, чем дружба. Это не любовь — это зависимость. Не секс, ведь это инстинкт. Стая. Мы волки, а волки не выживают в одиночку.

— Милан, — Тина прерывает мои мысли. — Ты сегодня какая-то странная.

— Странная?

— Отстранённая. Как будто ты здесь, но тебя нет.

— Я здесь, — говорю я. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, сколько ещё мы сможем это делать.

— Что — это?

— Играть в игры. Использовать людей. Ломать их, чтобы сделать сильнее.