Точка опоры

Снег и книги

Вера засобиралась в библиотеку ближе к вечеру, когда за окном уже смеркалось, – январский день кончался рано.

Мать, завернувшись в шерстяную шаль, убирала со стола выкройки – она шила для дочери лавочника с Пречистенки. Лицо у нее было красивое, с глубокими тенями под глазами. Длинные вьющиеся черные волосы убрала в тугой узел, отчего резче проступали изящные уши с маленькими золотыми кольцами.

«Зингер» стоял у окна, накрытый чехлом из плотного ситца. Лидия Григорьевна – танцмейстерша, но в последние годы уроков становилось все меньше, и подработка шитьем стала суровой необходимостью. С тех пор как служивший в казенной палате Петр Сергеевич, титулярный советник, умер от «грудной болезни», вдовья пенсия выходила такая, что и на жилье не хватало.

– Не задерживайся, Вера, – сказала она, поправляя выбившуюся у виска прядь. – Через два дня гимназия, а ты еще тетради не пересмотрела.

– Не забуду, мама, – ответила Вера.

Она поправила перед зеркалом черный суконный берет, сшитый матерью из остатков старого пальто. Подруги в гимназии кривились: «Носишь бог знает что, как художница с Монмартра!», но берет хотя бы не слетал на ветру, в отличие от их шляпок. К тому же он удивительно шел ей и подчеркивал блеск ее больших темно-зеленых глаз с густыми ресницами, которые отбрасывали легкую тень на скулы.

Из-под длинного, почти до щиколоток, пальто кофейного цвета виднелся подол теплого вишневого платья, тоже перекроенного из старого маминого наряда. В этом пальто с простеньким воротником из кроличьего меха Вера буквально тонула. В свои пятнадцать лет она уже выросла из детских вещей, а до взрослых еще не дотянулась, и пальто сидело мешковато. Образ довершали прочные ботинки на толстой резиновой подошве, которые не скользили на льду и не промокали в слякоть.

Ее волосы – густые, черные, вьющиеся от природы – были туго заплетены в две тяжелые косы, спускавшиеся до самого пояса. Даже купеческая дочка Варвара Костромина, из одного с Верой класса, однажды сказала с явной завистью: «У тебя кудри сами вьются, а мне приходится крутить их на щипцах до слез».

Перехватив косы за спину, Вера взяла со стола связку книг, туго стянутую потертым кожаным ремешком. В ней корешок к корешку лежали «Отцы и дети» Тургенева и томик Фета. Обувшись, она прижала книги к груди и шагнула к дверям.

Подружки ждали у чугунного фонаря с тусклым газовым рожком на углу Остоженки, переминаясь с ноги на ногу. Надя – румяная от мороза, в надвинутом до бровей платке из тонкой шерсти. Лиза – высокая, вечно сутулившаяся, будто стеснялась своего роста. Девочки двинулись по Волхонке до Знаменки, где за каменной оградой Пашкова дома светились окна библиотеки Румянцевского музея. Путь занимал минут пятнадцать, если не заглядываться на витрины.

– Представляешь, – сказала Надя, выдыхая облачко пара, – мадам велела к следующему уроку выучить все фигуры мазурки! Говорит, если не выучим – останемся после занятий. Вот те крест, Вера, я лучше еще раз «Отцов и детей» перечитаю, чем эти па и фигуры зубрить.

– Да уж, – отозвалась Лиза, – в прошлый раз я так запуталась в мазурке, что чуть не упала. А Костромина, как всегда, делала вид, что родилась с веером в руке.

– Тебе-то хорошо, – Надя покосилась на Веру, – небось, эти фигуры во сне танцуешь.

Вера только плечом повела. Мазурку она знала с десяти лет.

– И платье у нее новое! – вздохнула Надя уже о Варваре. – С настоящим кружевом, не то что наши – мать из старого переделывает…

Помолчали. Потом Надя махнула рукой:

– Ах, все равно! Через два дня в гимназию… А я «Отцов и детей» до конца не дочитала. Мария Пална велела написать сочинение: «Душевные качества нигилиста в романе Тургенева». Как будто эти качества – что-то вроде фигур мазурки, которые можно по книжке выучить.

– Да ладно, – отозвалась Лиза, – все равно сначала спросит: «Кто такой Базаров?» И если скажешь просто «нигилист», поставит двойку и скажет, что неглубоко. Надо бубнить, что он, мол, жертва среды и отрицает авторитеты, но втайне страдает. Мария Пална такое обожает. Вера, ты как скажешь?

Вера перевела взгляд с окон Пашкова дома на подруг.

– Я скажу, что он был честен с собой. До конца. Даже когда это было больно.

Надя фыркнула:

– Ну ты даешь! Мария Пална сразу придерется: «А в чем выражается честность?» И пошло-поехало. Ты лучше скажи, что он жертва среды. А то еще влетит.

– Не влетит, – сказала Вера. – Если честно скажешь.

В библиотеке Румянцевского музея время текло иначе. Высокие светлые залы с белой лепниной стен, натертый до блеска паркет и огромные окна, из которых вечерний зимний свет падал косыми лучами, выхватывая из полумрака длинные столы под зелеными суконными абажурами ламп. За ними, согнув спины, сидели студенты, курсистки в темных платьях и чиновники, перелистывая пожелтевшие страницы. Тишина была густой, прерываемой лишь поскрипыванием перьев по бумаге, шорохом страниц да негромким голосом дежурного, диктующего шифр. Пахло старой кожей переплетов, сухим деревом и бумажной пылью.

Анна Семеновна, библиотекарь с бледным и строгим лицом, принимая «Отцов и детей», посмотрела на Веру поверх очков.

– Опять Тургенев, госпожа Лагодина? Когда же вы перейдете к чему-то… более серьезному? К Гоголю, к Лескову?

– А разве «Отцы и дети» – не серьезно? – тихо спросила Вера, но тут же опустила глаза.

Та лишь покачала головой, забирая тома и аккуратно делая отметку в регистрационной книге.

Читательский билет – плотную картонную книжечку с фиолетовым штемпелем – Вера получила только благодаря поручительству старого профессора Орлова, которому мать когда-то давала уроки светской пластики.

Вера протянула заполненные требования на новые книги: «Записки охотника», «Таинственный остров», «Семейное счастие».

Анна Семеновна медленно, не торопясь, заполняла карточки выдачи, макая стальное перо в хрустальный флакон массивного письменного прибора.