Токсичный босс. Ах, ты ж моя седина в бороду!

Глава 1.

— В моём офисе, — сказал босс ровным, почти скучающим голосом, — секретарши носят либо бесшовное бельё, либо кружевное.

Я резко обернулась и моргнула. Сердце застряло где-то в горле.

В моём офисе? Этот наглый и самодовольный индюк находится здесь ровно полтора дня и уже считает этот офис своим.

— Если у вас нет ни того ни другого... — Он сделал паузу. Глаза скользнули по моему лицу, но остановились на уровне плеч. Он не смотрел мне в глаза — он смотрел сквозь меня. — ...ходите без белья, но не позорьтесь.

Я не успела ничего ответить. Стояла на табуретке и открывала рот, как выброшенная на берег рыба.

— Контуры ваших трусов видны с парковки, — добавил он так же буднично, как если бы обсуждал погоду. — Это не просьба, Курочкина. Это рекомендация. Исполняйте, если не хотите завтра же оказаться на улице.

Он прошёл мимо тяжелыми уверенными шагами в свой кабинет, даже не обернувшись и громко хлопнул дверью.

Я смотрела ему в спину. Широкие плечи обтягивал пиджак — настолько дорогой, что я даже не решилась мысленно прикинуть его цену. Он двигался не как человек — как вальяжный хищник, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. На левом запястье блеснули массивные платиновые часы с чёрным циферблатом — явно стоили больше моей машины. На правой руке, на указательном пальце, — тонкое серебряное кольцо. Не обручальное. Просто украшение. Но оно притягивало взгляд.

А потом резко открыл дверь и, посмотрев на меня, сказал.

– Кофе мне принеси, чего рот раскрыла?

Я кивнула, но не сдвинулась с места. Пальцы сжались на краешке юбки. Щёки горели от стыда и от злости.

Мойщик за окном осторожно постучал по стеклу: «Женщинааа, вы так и будете стоять и светить палубой или закроете уже окно?»

А ведь я хотела просто помочь. В итоге оказалась виновата по всем фронтам.

Я наклонилась вперёд, чтобы достать до защёлки, и почувствовала, как ткань натянулась на бёдрах. Швы простых хлопковых трусов — не кружево, не стринги, а те самые, из «три штуки за пятьсот рублей» — обозначились под тонкой тканью.

Я медленно слезла с табуретки, одёрнула юбку и закрыла окно.

А потом, уже стоя на полу, я посмотрела на дверь его кабинета. За ней сидел мужчина, который понятия не имел, что я — единственная в этом здании, кто знает, как всё на самом деле устроено.

— Видно с парковки? — тихо сказала я в пустоту. — Ну и пусть. Хоть с орбиты. Хоть из космоса..

Я поправила воротник белоснежной блузки и направилась к кофемашине варить кофе.

Кофемашина в нашем офисе была старой, капризной и, как назло, плевалась пеной ровно тогда, когда её никто не ругал. Я нажала кнопку, подождала, пока коричневая струя наполнит чашку, и взяла её голыми пальцами — горячо, но я привыкла. За пять лет можно привыкнуть к чему угодно.

Я поставила чашку на стол перед ним. Он даже не поднял глаз. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти. Он крутил ручку между пальцами, не глядя на меня. Пауза затянулась.

— Сахар? — спросила я.

— Нет, — бросил он, не глядя.

— Молоко? — не унималась я.

— Я сказал — нет, — он поднял на меня глаза. Теперь я видела их вблизи — серые, с жёсткими искорками, обрамлённые тёмными ресницами. Вокруг глаз — едва заметные морщины. Он не спал, не отдыхал, не улыбался. Он просто смотрел. — Курочкина, вы глухая? Я сказал «нет». Или вы специально меня бесите?

Я выдержала паузу. Потом спокойно убрала руку с чашки и отошла на шаг.

— Во-первых, — сказала я, — меня зовут Светлана Алексеевна. Я здесь работаю пять лет. И я вам не «Курочкина».

Он прищурился.

Медленно откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Теперь он смотрел на меня иначе — как на проблему, которую надо решить. Аккуратная короткая борода с легкой сединой у висков.

Тёмные волосы с проседью зачёсаны назад — не лоснятся от геля, просто настолько хорошо уложены, что кажется, ветер боится их тронуть. Скулы острые, подбородок волевой. Он был красив. Чёрт бы его побрал.

— Во-вторых, — продолжила я, не дожидаясь его реакции, — я принесла вам кофе, хотя могла бы не приносить. В моей должностной инструкции ничего об этом не сказано. Я — помощник руководителя, а не официантка.

— Ого, — усмехнулся он. Голос низкий, с хрипотцой, будто он курит по две пачки в день — хотя я видела, что не курит. — Какая смелая. И давно ты, Курочкина, работаешь помощником?

— Пять лет, — повторила я. – Как я уже сказала.

— И за пять лет вас никто не научил, что с начальством разговаривают иначе? — он подался вперёд, опершись локтями о стол. Глаза стали колючими, как стальные иглы.

— У меня были разные руководители, но никто не унижал меня в первый же день работы.

— Значит, вы просто не помните, — усмехнулся он, откидываясь на спинку кресла. — В вашем возрасте память уже не та. Или, может быть, вы принимаете за унижение то, что другие называют работой?

Он взял фарфоровую чашечку, но не сделал ни глотка. Просто держал её в руке, сжимая пальцами, будто проверял на прочность.

— Я не унижаю вас, — продолжил он спокойно, почти лениво. — Я обозначаю правила. Это разные вещи. Унижение — это когда вам говорят, что вы ничтожество. А я говорю, что вы плохо одеты для офиса. Это факт, а не оскорбление.

Он поставил чашку на стол и скрестил руки на груди.

— И ещё. Вы говорите о каких-то шести руководителях. И о пяти годах. Но я не они, Курочкина. Я здесь главный. И если я скажу, что небо зелёное, вы будете кивать и соглашаться. Потому что у вас ипотека. Дети. Внуки. И сорок два года, которые никто не вернёт. Вы старая бабулька и я вас не увольняю только потому, что уважаю стариков. Ну так что, Курочкина, вы хотите, чтобы я вас уволил? Или вы хотите доказать мне, что я ошибаюсь?