Только эти семь дней

Пролог

Токио, конец марта

Сакура еще не начала цвести.

Но в воздухе уже чувствовалось ее приближение — тот особый, предвесенний холод, когда солнце светит обманчиво ярко, а в тени все еще пробирают до костей морозы. Бутоны висели на ветках тяжелыми розовыми сережками — напряженные, набухшие, готовые лопнуть от первого же теплого весеннего ветра. Они ждали. Терпеливо. Как посетители концертного зала ожидают появления дирижера, зная, что музыка будет прекрасной, но не зная — когда именно взмахнется палочка и начнется общее чувства наслаждения.

Парень посмотрел прогноз погоды. Синоптики обещали начало цветения через четыре дня.

Четыре дня — срок, за который можно успеть либо все, либо ничего. Либо решится судьба, либо не успеешь даже глазом моргнуть, прежде чем исчезнет все, что важно. Весь город замер в предвкушении. Люди на улицах ходили медленнее обычного, задрав головы к небу, и даже вечные пробки в Сибуе казались не раздражающими, а почти уютными — лишним поводом задержаться на улице, втянуть этот воздух, пахнущий влажной землей, сухим асфальтом и чем-то неуловимо сладким, как обещание.

Но Юки Акияма не замечал ни воздуха, ни неба, ни обещаний.

Он шел по парку Уэно, уткнувшись в телефон, сгорбив плечи и сжав челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Мир вокруг существовал только как фон — размытое пятно из серого асфальта, черных стволов деревьев и пестрых курток прохожих, которых он даже не удосуживался огибать — просто врезался плечом в плечо, не извиняясь, не поднимая головы.

— Отойдите в сторону! — крикнул велосипедист, проносясь мимо так близко, что ветер от колес хлестнул по штанине.

Юки отступил на газон, все так же не поднимая головы. Трава под ногами была мокрой от утренней росы, и тонкая подошва кед мгновенно промокла, но он не обратил внимания. На экране телефона светились графики: зависимость скорости захвата объекта от угла поворота манипулятора. Третья итерация симуляции. Снова погрешность. 2,3%.

Неприемлемо.

Совсем не те показатели, на которые он рассчитывал, потратив бессонную ночь за пересмотром алгоритмов, отказывая себе даже в чашке кофе, чтобы сэкономить время.

Он представил лицо руководителя — профессора Танака, с его вечной полуулыбкой, которая могла означать все, что угодно: от одобрения до «вы уволены». Танака не кричал. Он говорил тихо, почти ласково, и от этого становилось только хуже.

«Детские ошибки, Акияма-кун. Я ожидал большего от студента, который пришел ко мне с такими блестящими рекомендациями. А на деле что?»

Юки уже слышал этот голос — сухой, рассыпающийся под ногами мелкими колючими камешками. По коже пробежали мурашки. В груди разлилась тяжелая, вязкая тревога — та самая, от которой перехватывает дыхание, а пальцы начинают стучать по бедру, выбивая дробь, как телеграфный ключ на линии, где никто не отвечает. Хотелось замедлить шаг и вдохнуть полной грудью, чтобы унять неприятное чувство, но на это не было времени.

Он свернул с главной аллеи — туда, где толпа становилась меньше, где не было сувенирных лавок и уличных торговцев тайяки, а только старые деревья и пустые скамейки. Но и здесь было не спастись: на газоне, под самым старым деревом, у которого корни выступали из земли, словно вены на старческой руке, шла свадебная фотосессия.

Невеста в белом платье с пышными рукавами смеялась, запрокинув голову — так, что стали видны голубые жилки на тонкой шее. Жених — в темно-синем костюме, чуть великоватом в плечах, что выдавало экономию — неуклюже поправлял выбившуюся прядь у невесты за ухом. Движения его были деревянными, пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

Фотограф — маленький, вертлявый, в кепке козырьком назад — кричал:

— Еще! Еще естественнее! Представьте, что вы одни! Что никого нет!

Фейерверк лепестков взлетел в воздух — искусственных, пластиковых, потому что настоящих еще не было. Они кружились под прицелом камер, падали на плечи, на фату, на траву, но лежали мертво, не пахли, не жили. Фальшивые лепестки для фальшивой «естественности».

Юки остановился на секунду.

На секунду дольше, чем следовало.

Естественнее, — повторил он про себя, чувствуя, как губы складываются в усмешку. Команда «будьте естественными» — уже оксюморон. Как только тебе говорят быть естественным, ты вовсе перестаешь им быть. Ты начинаешь играть. Начинаешь притворяться, что не притворяешься. Смешно.

Он смотрел на жениха. Тот явно нервничал — лоб блестел от пота, несмотря на прохладный воздух, пальцы дрожали, касаясь плеча невесты. Она делала вид, что не замечает. Или замечала, но решила не показывать, что замечает. Прощала? Или просто терпела? Для Юки эти понятия были одинаковыми для понимания.

«Прощала, — подумал он. — Почему люди вообще должны что-то прощать друг другу? Если отношения требуют прощения — значит, система изначально работала с ошибками. Баг. Несостыковка. Параметр, который не совпал на входе».

Он вспомнил отца.

Тот ушел в апреле. Тоже в сезон сакуры, когда бутоны только начали лопаться, выбрасывая в воздух бледно-розовые лепестки, еще не окрепшие, еще пахнущие не сладостью, а молодой, острой горечью. Юки тогда было четырнадцать, и он стоял у окна своей комнаты — узкого, выходящего во двор, где росли три кривые сосны и вечно сохло постиранное белье.