Только вперед 2. Карта Чармагиана.

Глава 14. Эхо заключенных

Внутри было хуже, чем снаружи.

Мы втиснулись в аварийный шлюз - узкую, тесную камеру, рассчитанную на ремонтные бригады, а не на двоих в скафандрах. Люк за нами закрылся с глухим, металлическим стуком, отрезав нас от «Искры», от света звезд, от всего живого. Вокруг сомкнулась тьма, которую наши фонари разрывали с трудом, выхватывая лишь отдельные, хаотичные фрагменты.

Здесь царил холод. Он проникал не сквозь скафандр, а сквозь кожу, сквозь кости, прямиком в душу. Он пах смертью. И вместе с ним казалось проникал странный, тошнотворный запах - смесь горелого металла, застарелой крови и чего-то сладковато-гнилостного, что наши анализаторы определили как продукты разложения магической энергии.

Но хуже холода и запаха были стены. Или то, что их покрывало.

Из люка мы попали в широкий, по всей видимости, главный коридор. Когда-то он был функциональным, возможно, даже стерильно-чистым. Теперь его поверхность - стены, пол и потолок - была покрыта толстым слоем странного, чёрного налёта. Он напоминал смолу, застывшую миллионы лет назад, но при этом неестественно пульсировал в темноте, едва заметно меняя оттенок при движении наших фонарей. Хуже того, этот налёт поглощал свет. Лучи наших мощных фонарей, которые должны были вырывать из тьмы метры пространства, здесь гасли, едва коснувшись поверхности, оставляя лишь мутное, размытое пятно. Видимость упала до нескольких шагов.

- Это не плесень, - прошептал Бари, его голос в наушниках звучал глухо, приглушенно. Он навел сканер на стену. - Это… конденсат. Остаточная энергия, сгустившаяся до такой формы. Смесь магии страха, боли и систем подавления. Она оседала здесь веками, наслаиваясь, как сталактиты. Это можно сказать, экскременты этого места.

Я молча кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Мы двинулись вперед, стараясь не касаться стен, но даже воздух здесь был пропитан этой дрянью.

И тогда это началось.

Первое эхо настигло меня через несколько десятков шагов, когда мы проходили мимо распахнутой двери в какую-то камеру. Внезапно, без всякого предупреждения, в моем сознании вспыхнула ослепительная вспышка ярости. Чужой, дикой, животной ярости, смешанной с ужасом. Я физически ощутила, как чьи-то невидимые руки рвут оковы, как чья-то магия бьется о стены, пытаясь вырваться наружу. На миг перед глазами встала картина - искаженное лицо, нечеловеческое, с горящими глазами, кричащее в пустоту.

Вспышка погасла так же внезапно, как и возникла, оставив после себя дрожь во всем теле и ледяной пот на спине.

- Ты тоже это почувствовала? - голос Бари был хриплым.

- Да, - выдохнула я. - Что это было?

- Эмоциональные отпечатки, - он смотрел на показания своих приборов, которые прыгали как бешеные. - Здесь такая концентрация боли, такая мощь страданий, что они впечатались в саму структуру материи. В камень, в металл. Это не призраки, Даша. Это не души. Это шрамы. Шрамы на реальности. И когда мы проходим мимо, наша живая магия, наше присутствие задевает их. Заставляет проигрываться снова.

Мы пошли дальше, и эхо становилось все гуще. Каждый шаг отдавался новым всплеском чужой агонии. Волны тоски, накатывающие, как прибой, от которых сжималось сердце и хотелось завыть в голос. Беззвучные крики, разрывающие тишину прямо в мозгу. Вспышки отчаяния такой силы, что на миг я переставала понимать, где я, кто я, и хотела только одного - чтобы это прекратилось, любым способом. Бари шел, сжав зубы, его лицо под шлемом было белым как мел, но он держался, вцепившись в сканер, как в спасательный круг.

В одной из камер, чуть более просторной, чем другие, эхо было особенно сильным. Мы замерли на пороге, не в силах войти внутрь, но и не в силах отвести взгляд. Стены здесь были испещрены глубокими бороздами - следами когтей, ногтей, магии, которую использовали в последней, безнадежной попытке вырваться. На полу, в центре, виднелось темное, въевшееся в металл пятно, которое на миг вспыхнуло в моем восприятии образом скорченной фигуры, сжигаемой изнутри.

Бари отшатнулся первым.

- Это… усыхание, Даша, - прошептал он, и в его голосе звучал ужас первооткрывателя, нашедшего нечто, что лучше бы оставалось сокрытым навсегда. - Не естественное, не то, что мы видели на Аэтэрне. Не постепенное угасание от старости или болезни. Его специально вызвали. Здесь использовали магию, чтобы искусственно ускорить усыхание у заключенных. Направляли на них подавляющие поля, высасывали их силу, их суть, пока те не превращались в… в это.

Он указал на темное пятно, на борозды на стенах, на застывшую в воздухе боль.

- Скорее всего, это была не просто тюрьма. Это была камера пыток. Для магов.

Я сглотнула комок в горле. Картина, которую рисовал Бари, была чудовищна. Но она объясняла все: и тяжелую, гнетущую атмосферу, и эти эмоциональные отпечатки, и то, что подавляющие поля до сих пор работали - питались остатками той боли, того ужаса, что пропитал это место насквозь.

Мы двинулись дальше, стараясь держаться ближе друг к другу. Среди хаоса отпечатков, среди вспышек ярости и волн животного страха, я начала замечать одну нить. Она была тоньше других, но при этом повторялась чаще, вела куда-то вглубь, в самое сердце этого кошмара. И чувство, которое она несла, было другим. Это была глубокая, всепоглощающая скорбь. И чувство вины. Такое острое, такое жгучее, что хотелось разорвать скафандр на груди, чтобы хоть как-то облегчить эту боль.

Эта нить тянула меня, как магнитом. Она откликалась чему-то внутри меня самой. Тому самому старому, давно похороненному, но никогда не исчезавшему чувству. Чувству вины выжившей сироты. Вины перед теми, кто не выжил. Перед теми, кого бросили, кого не смогли спасти. Я знала это чувство. Я носила его в себе всю жизнь. И здесь, в этом аду, оно било с такой силой, что я едва не теряла сознание.

- Туда, - указала я направление, даже не сверяясь с картой. - Нам туда.

Бари посмотрел на меня, заметил мое состояние, но ничего не сказал. Он просто кивнул и пошел за мной.