Безмолвный творец: Том 1. Глина и искра

Глава 1. Звездная пыль и свинцовая тяжесть

Заречье просыпалось под гудок — протяжный, хриплый, как предсмертный хрип. Он выл с ТЭЦ, продирался сквозь стены нашей раздолбанной «хрущевки» и садился прямо на грудь. День начинался.

Мир за окном был грязно-серым, цветом промозглой мартовской слякоти, смешанной с угольной пылью. Мой мир был внутри. Он был приклеен к этим самым стенам. Над кроватью плыла огромная, сине-белая Туманность Андромеды. Над столом висели строгие, величественные кольца Сатурна. А на потолке, который я заклеивал сам, два вечера подряд замирал в прыжке Млечный Путь. Дешевые светящиеся наклейки, на которые я копил, отказываясь от пончиков в школьной столовой. Они были моими дырами в реальности. Сквозь них я сбегал.

— Лев! Завтрак! Ешь пока горячее! — голос матери, Анны, пробивался сквозь хрипящий радиоприемник, из которого доносились задорные позывные какой-то утренней передачи. Контраст был душераздирающий.

На кухне пахло пригоревшей овсянкой, дешевым растворимым кофе и вечным запахом сырости из подвала. Отец, Артем, уже сидел за столом, ссутулившись, будто его спина помнила тяжесть каждого поднятого мешка угля. Его огромные руки, с навсегда въевшейся в трещины кожи черной грязью, сжимали жестяную кружку. Он не смотрел ни на мать, ни на меня. Он просто тупо смотрел в стену, где трещина в штукатурке давно стала частью пейзажа.

Мама поставила передо мной тарелку. Каша была комковатой. Я помалкивал. Утренняя тишина в нашем доме никогда не была мирной. Она была липкой и тягучей, как этот овсяный клейстер.

— В шахту? — спросила мать, уже зная ответ. Ее голос был ровным, без надежды.

— А хули еще, — выдохнул отец, отпивая кофе и морщась, будто глотал уксус. — На седьмой лаве опять всё заклинило. Будем до посинения хуярить. А этим мудозвонам-инженерам только бы бумажки подписывать.

Я ел, стараясь не скрести ложкой по эмали. Звук, похожий на скрежет по нервам, мог всё испортить. Отец наконец перевел на меня взгляд. В его глазах не было ненависти. Там жило что-то более сложное и утомительное — полное, абсолютное недоумение. Я был для него как инопланетянин, случайно залетевший в эту прокопченную кухню.

— А ты, космонавт, опять в свою библиотеку, да? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злоба, а привычная, усталая ирония.

— Да, — буркнул я, не отрываясь от тарелки.

— Книжки… — он фыркнул. — От книжек жопа не будет теплее. Физиком станешь? Так они на нашей ТЭЦ за копейки, как черти, горбатятся. Пойдешь в ПТУ на сварщика — будешь человеком. Настоящим. С деньгами.

Это была наша утренняя литургия. Он говорил о земле, о железе, о деньгах, которых всегда не хватало. Я молчал, потому что не мог объяснить, что мне нужна не профессия для сытости, а наука как отмычка. Отмычка от этого подвала под названием Заречье. Если не физически, то хотя бы в голове — к тем холодным, чистым точкам света у меня на потолке.

Мать вздохнула и провела ладонью по моей коротко стриженной голове. Ее рука была шершавой, но тепло от нее было единственной незыблемой вещью в этом мире.

— Отстань, Артем. Пусть читает. Мир большой, всё может быть.

— Мир один, — мрачно, как приговор, произнес отец, поднимаясь. Его рабочая роба, висящая на стуле, пахла потом, машинным маслом и чем-то затхлым. — И в нем всегда будет хуже тому, у кого башка в облаках, а не в деле.

Он ушел, хлопнув дверью в прихожей. Воздух на кухне как будто пошевелился, стал немного разреженней. Мать посмотрела на меня, и в ее усталых глазах на секунду мелькнула та самая девчонка, которая, возможно, смеялась где-то очень давно и очень далеко от этого места.

— Не слушай его. Он просто устает, по-своему переживает. Иди. К своим звездам.

***

Библиотека была убежищем. Старый дореволюционный особнячок с просевшими полами и запахом, в котором смешались пыль веков, дешевый переплетный клей и надежда. Надежда была моя. Татьяна Петровна, библиотекарша, бывшая учительница, смотрела на меня как на последнего могикана. Она давно сдалась и пускала меня в святая святых — книгохранилище, где на верхних, запыленных полках лежали настоящие сокровища: научные журналы «Природа» семидесятых, потрепанные учебники по высшей математике и даже раритетный перевод Хокинга.

— Ну, Колумб, куда сегодня? — спросила она, протирая очки тряпочкой.

— Что-нибудь про гравитационные линзы, Татьяна Петровна. Или про сингулярности.

— Ох, уж эти твои дыры… Все в голове провалишься, — пробурчала она, но полезла на шаткую стремянку. Через минуту она спустила мне увесистый том. — «Основы астрофизики и звездной динамики». 1981 год. Смотри, не развали в руках.

Я забился в свой угол, у высокого окна с мутными стеклами, за которым торчала ржавая водонапорная башня. Но в книге были фотографии. Снимки «Хаббла». Галактики, сталкивающиеся в немыслимом космическом балете. Там не было запаха жареной картошки и матерных ругательств за стенкой. Там была тишина вакуума и музыка сфер, которую я слышал своим внутренним ухом. Каждая прочитанная страница была шагом. Не вперед, а в сторону. В сторону от всего этого.

***

Дорога домой всегда была минным полем. Чтобы не делать крюк, приходилось идти через пустырь — царство бродячих псов, битого стекла и таких же, как я, но сделавших другой выбор. Они тусовались у полуразобранного гаража, курили, пили что-то из бутылок в темных пакетах. Я знал их в лицо. «Ботан», «очкарик», «звездочет». Я выработал стратегию: смотреть себе под ноги, идти быстро, но не бежать — бегство провоцировало.

Сегодня стратегия дала сбой. Они вышли из-за угла гаража, рассекая слякоть рваными кедами. Трое. Витёк Клыков, сын отцовского бригадира, коренастый, с уже пробивающейся щетиной и глазами, как у старого, злого пса. И двое его подпевал.

— О, гляньте-ка, кто спустился к нам, грешным, с небес! — Витёк растянул лицо в ухмылке, показывая желтые зубы. — Что это у тебя, блядь, такое ценное?

Он выхватил у меня из рук книгу. Его пальцы оставили жирные отпечатки на обложке.