Тонкие нити первой любви. Книга 1

Глава 11

Костя с Наташей начали встречаться. Девушка не могла больше отрицать, что влюблена, хотя червячки сомнения в правильности выбора иногда неприятно шевелились. Но первое время она летала как на крыльях, не чувствуя земли под ногами. Подруга была не в восторге от этого: Костя ее раздражал пуще прежнего, и когда он приходил помогать Наташе писать реферат, Светлана не скрывала своего недовольства его ежедневным многочасовым присутствием. Возможно, это было оттого, что Наташа ‒ ее единственная подруга ‒ от нее отдалилась, а еще Костя казался ей не то блаженным дурачком, не то неискренним или вообще проходимцем каким-то. Особенно ее злило, что он словно не замечает негативного к нему отношения, и это усиливало подозрения в его умственной недостаточности или в нечестности.
‒ Утащит тебя в свою секту ‒ и пропадешь ты, Наташка! ‒ говорила она подруге, стараясь облечь свои опасения в шутливую форму. Света не отличала государственных религий от сект ‒ для нее все было одно. ‒ У моей бабули квартиру чуть не отняли! Хорошо, родственники вовремя спохватились.
Историю с бабушкой она придумала, чтобы придать вес своим словам: дескать, такое же происходит сплошь и рядом. Наташа кивала, но слушала вполуха. Во-первых, ей хорошо была известна мнительность Светланы и привычка все преувеличивать да приукрашивать. А во-вторых, она втайне считала, что подругу точит зависть, но старалась относиться к этому снисходительно и с сожалением: мол, бедной Свете с ее фигурой и аппетитом навряд ли вообще что-то светит. Ну и наконец, сектант он или нет ‒ уже не было важным: она «попала». Хотя и убеждала себя, что контролирует ситуацию и может в любой момент прервать общение.
Вероятно, поэтому она и не спешила вступать с ним в физическую близость, чтобы ни о чем не жалеть, если придется расстаться. А еще не хотелось терять это удивительное чувство парения над землей и легкость, постоянное предвкушение чего-то желанного, что, возможно, когда-нибудь случится. Их отношения были чистыми, как ей когда-то и хотелось. На этом фоне воспоминания о бывшем молодом человеке иногда омрачали Наташино счастье, всплывая в памяти словно черная клякса на белоснежной бумаге: хотелось, чтобы того опыта вообще не было. И сожаление было не об интимных отношениях как таковых, а о том, что при этом не было подлинной любви и уважения. Безусловно, первый парень тогда ей нравился, но только с Костей стало понятно, насколько те чувства были бледными.

Однажды они гуляли, и под влиянием романтических чувств Наташа позвала Костю поехать в Керченск с ней, совершенно не подумав об одном существенном обстоятельстве. Парень весьма живо отреагировал на ее предложение.
‒ Здорово, ‒ улыбнулся он, ‒ никогда там не был… Надо поискать информацию, чтобы точно знать чего-куда… чтобы время не терять.
И тут ей внезапно пришел на память Олег. Она неохотно рассказала Косте, что бывший однокурсник вызвался быть ее гидом. Молодой человек и на это отозвался с воодушевлением, не зная всей подоплеки истории. А вот у Наташи с каждой минутой все более скребли по душе кошки. Вспомнив вдруг об Олеге и о слухах насчет его якобы влюбленности в нее, она почувствовала, что, вероятно, дважды совершила ошибку. Ей не хотелось никого ставить в неловкое положение в случае чего, особенно Костю. Оставалось надеяться, что ходившие слухи ‒ это всего лишь слухи.
Однако, к счастью или нет, поездка для нее не состоялась. Когда билеты уже были куплены, а номер в гостинице забронирован, внезапно стало известно, что молодежную акцию, в которой Наташа должна была принять участие, перенесли ‒ и как раз на один из дней планируемой поездки. Поскольку к этому мероприятию ее привлекли сами организаторы, отказаться было нельзя. В итоге Костя поехал один, на что она хотела страшно обидеться. По ее мнению, поездку следовало вообще отложить, но молодой человек так загорелся, что остановить его было невозможно.
‒ Я тебе привезу что-нибудь. Проси, что хочешь! А с тобой мы в следующий раз съездим…
Наташа все равно насупилась; не хотелось, чтобы ехал без нее: это ведь была ее идея и все такое. Но в конце концов пришлось смириться, ибо он с привычной легкостью девушку заболтал и сердиться на него долгое время она просто не могла.

***

Прошатавшись допоздна по городу, Олег пришел к мысли, что оставаться здесь просто бессмысленно. До прихода Жанны он жил ожиданием её возвращения. Даже нашел новую работу: его взяли младшим редактором в журнал, пользующийся, правда, скверной репутацией жёлтой прессы. Они специализировались на провокациях и непроверенных ‒ а зачастую просто выдуманных ‒ данных. Но Олег закрывал на это глаза, решив для себя, что вся критика подобного рода ‒ фантазии либо конкурентов, либо тех, кого не взяли, либо «героев» их выпусков, грязное бельишко которых они старательно полоскали.
‒ Да им правда просто поперек горла ‒ вот они и выделываются, ‒ ухмылялся он в разговоре с коллегами, внутренне возносясь от одобрения ими его слов. Наконец-то нашелся коллектив, в который он сумел влиться. А ведь все оказалось проще некуда: нужно говорить и думать так, как все остальные.
Потешив самолюбие на работе, Олег приходил домой… и его накрывала тоска и одиночество. Он больше не казался себе самым умным, чувствовалась какая-то ущербность и в его деятельности, и в коллегах, и в нем самом. Он был недоволен, а чем ‒ понять не мог.
А ещё он скучал по Жанне. Скучал по ее присутствию, по ее ласкам. Трудно было находиться в квартире, которую они делили вместе столько месяцев. Все хранило ее запах, в воздухе звенел ее голос. Казалось, что она, где-то затаившись за выполнением дел, вот-вот появится, весело что-то напевая. Ночью пытался найти её во сне, шаря рукой по постели. Поначалу он боялся уйти, думая, что она придет. Искал работу с мыслями о ней ‒ о том, как поразит ее, если найдёт что-то стоящее с перспективами. Гулял по любимым ими местам, ища ее в толпе и всматриваясь в каждую похожую девушку. Он мог ей позвонить, написать, но не знал, что сказать и что написать. В голове звучали ее равнодушные слова «Ты мне надоел» и лишали смысла любое проявление инициативы по отношению к ней. Бегать за ней он не собирался. Надоел так надоел.
Он писал Диане много сообщений, но так и не отправил ни одно: все написанное казалось слишком жалким, унизительным. А после Жанниного визита все призрачные надежды вообще рухнули. У нее другой… а может, нет… а может, да. А может, их у нее много ‒ бойфрендов этих. Она всегда любила эти игры, а ему они причиняли сильную боль, лишая уверенности в ней. Теперь прогулки по городу были наполнены не надеждой, а страхом: он боялся увидеть ее с другим.
Наташин приезд был отменен, о чём она написала ему несколько дней назад, немного его разочаровав. Не сказать, чтобы Олег ее сильно ждал теперь; подчас казалось, что его чувства к ней стали какими-то онемевшими, как и его душа. Но была надежда, что их встреча все оживит… не вышло.
Интерес к работе он потерял. Коллеги превратились в стервятников, питающихся падалью. Он не мог их видеть. Хороший выход ‒ уехать, но только куда? Перебраться в Москву, к Наташе? Что-то ему подсказывало, что не шибко-то он ей и нужен: она совершенно не стремилась к общению, крайне скудно писала о своих делах и даже отмену поездки никак не прокомментировала. Можно было бы вернуться в родной город, но и там его никто не ждёт. Вспомнилась бабушка ‒ она бы его ждала. Но ее больше нет. И он один, во всем мире один.
Было ещё кое-что, что его мучило: как бы он не отмахивался, образ Жанны в обтягивающем мини-платье, ее волосы, запах духов постоянно всплывали в памяти и будоражили воображение и все остальное.
Остановившись на мосту, Олег облокотился на перила и стал смотреть то на Волгу-матушку, то вдаль на только-только начинающийся рассвет. Кроме него, на мосту, поодаль, стояла молодая парочка, чирикавшая меж собой на своем языке. Раздражившись почему-то от их щебета, Олег отошёл подальше от них, только чтобы их не слышать и не видеть.
«Совсем обнаглели... Будто другим приятно смотреть, как они тут лобызаются!» ‒ зло подумал он и демонстративно сплюнул. А память, словно в насмешку, оживляла картины из прошлого, как они с Жанной гуляли здесь, вот так же целовались и обнимались, а потом шли домой, пили вино, болтали ни о чём, смеялись, любили друг друга, где и как захочется, и им было хорошо. Все кажется совершенно нормальным и приличным, когда касается лично тебя...
Олег пошёл дальше по пустынным улицам по направлению к дому. И вдруг в какой-то подворотне он увидел девушку, внешний вид которой позволял безошибочно определить в ней представительницу древней профессии. Прислонившись к фонарю, она стояла и курила. Он не был любителем таких девиц и в обычное время относился к ним с презрением, во всяком случае, так он полагал. Но его мужское естество в этот раз было с ним не особенно согласно. Он хотел было пройти мимо, но ноги не слушались, и он застыл чуть поодаль в нерешительности. Девушка, видимо почувствовав его взгляд, оглянулась. Тот напрягся, будто обнаружение его к чему-то обязывало. Но ее мимолётный интерес быстро угас ‒ окинув парня с ног до головы, она со скучающим видом отвернулась, словно Олег и не был мужчиной. Это его разозлило. Медленно подошёл к ней.
‒ Клиент нужен?
Она снова брезгливо окинула его взглядом и хмыкнула.
‒ Катись отсюда, студентам не подаю.
Стараясь подавить негодование, он достал кошелек и продемонстрировал его внушительное содержимое. На самом деле эти деньги он никогда не тратил, расплачиваясь везде картой. Или, если приходилось тратить, при первой возможности восполнял расход. Ему просто нравилось ходить везде с туго набитым кошельком, это давало некоторую уверенность в себе, а также становилось своеобразным резервом на случай непредвиденных ситуаций.
Увидев деньги, девушка как-то смягчилась. Снова окинув его взглядом, она одобрительно изрекла:
‒ В принципе, ты очень даже ничего.
Лучше бы она этого не говорила: ему стало как-то неприятно. Все желание сразу пропало. «Вот идиот, распижонился тут, ‒ с сокрушением подумал он, ‒ и перед кем?!»
Олег, посуровев ещё больше, убрал кошелек и собрался уйти, но она его удержала.
‒ Стой-стой. Какой ты ретивый, серьезный прям не по возрасту, ‒ шутливым тоном затараторила она. ‒ Знаешь, какие попадаются? Мальчишки! Всего хотят, а бабла нет. А ты правда ничего, симпатичный.
Он почувствовал, что она говорит искренне, и неприязнь против воли рассеялась. На вид ей было лет тридцать, но он почему-то знал, что меньше. И не ушел ‒ стоял и чего-то ждал, а она, видя, что рыбка не уплывёт, неспешно докуривала сигарету.
Они поднялись к ней. Жила она недалеко, в старом кирпичном доме на втором этаже. Он удивился, так как думал, что такие девушки имеют отдельное помещение для… работы.
‒ Я мало кого сюда вожу, ‒ словно прочитав его мысли, сказала она почему-то вполголоса, когда они оказались в тесной прихожей ее квартиры. ‒ Мне подруга довольно часто уступает квартиру, которую в прочее время сдает… пытается сдавать. Но она у нее какая-то несчастливая: никто в ней не задерживается. Коньяк будешь?
Она привела его в большую комнату, которая, очевидно, была гостиной, но дверь стояла обычная без стекол с защёлкой. Кроме этой комнаты, была ещё одна, хозяйка ее запирала на ключ. Стоя посреди гостиной, через открытую дверь он увидел, как она отперла ту комнату, зашла на несколько минут, осторожно прикрыв за собой дверь. Потом вышла, заперла ее и ушла на кухню, попутно убрав куда-то ключ. Все это было вполне логично, ведь в квартире бывают чужие люди. Но внутреннее чутье ему подсказывало, что причина здесь в чем-то другом.
Светало. «Поздновато для рандеву, ‒ подумал он, чувствуя тяжесть в голове. ‒ Вообще зря я пришел… » В юности у него было много девчонок, но спать с кем-то за деньги он брезговал. Сев на диван, Олег осмотрел комнату. Ее явно использовали и как гостиную, и как спальню: был и диван, и кресла, и низкий журнальный столик, и двуспальная кровать в углу. По одной стороне шла стенка с большим экраном телевизора в центре. От торшера, стоявшего между креслами, шел золотистый свет. На полу лежал мягкий ковер. Можно было бы сказать об уюте, если бы интерьер так нескромно не заявлял о предназначении комнаты.
Вошла хозяйка с коньяком в одной руке и рюмками в другой, затем принесла нарезку дешёвого сыра в качестве закуски. Все это поставила на журнальный столик, зачем-то закрыла за собой дверь и села на другое кресло. Она хотела сама открыть бутылку, но потом, опомнившись, отдала ему. И закурила новую сигарету. Похоже было, что она курит почти постоянно. Вообще все ее действия и движения были настолько полны автоматизма, что становилось тошно. При свете торшера она выглядела ещё старше, чем на улице. Огромная усталость от самой жизни запечатлелась на ее лице. Бессонная ночь обнажает в нас многое, что маскирует активность дня. Стараясь не смотреть на нее, Олег кое-как открыл бутылку и затем разлил коньяк.
Скорее по какой-то обязанности, чем из любопытства, она спросила:
‒ Ты коренной?
‒ Приехал год назад.
‒ Как тебя зовут? Восемнадцать-то есть? ‒ она насмешливо улыбнулась. Впрочем, сложно назвать улыбкой то, что временами появлялось на ее лице. Так Жанна стала улыбаться после аборта: цинично и безрадостно.
Они разговаривали, пили, закусывали. Вернее, она пила, закусывала и задавала вопросы, а он пил и односложно отвечал. Постепенно женщина преображалась и почему-то все больше становилась похожа на Жанну, привычка курить больше не отталкивала, а делала ее необыкновенно притягательной. Он расслабился, желание стремительно нарастало…