Торты, драконы и прочие неприятности

Глава 6

Оливер Мотье

Проснулся я мерзко. Знаете это чувство, когда будто тебя всю ночь кто-то бережно укрывал мокрым полотенцем и сверху поставил сундук с фамильным серебром? Вот. На подушке — жасмин, в голове — барабанный бой, в груди — пустота размером с самолюбие взрослого дракона, которого вчера официально перевели из свободного полёта в домашнюю курицу на насесте у маменьки.

Сначала я честно попытался закрыть глаза и объявить перемирие: «Мир, я не готов, приходи завтра». Мир не согласился. За дверью щебетали горничные, где-то внизу звякала посуда, а часы на каминной полке строжайшим тоном отсчитывали: «Без-ар-те-фак-та… без-ар-те-фак-та…». Спасибо, напоминайте, будто я забыл.

Я уставился в потолок, где веселые ангелочки в лепнине как будто шептались: «Смотри, это тот, у кого мама забрала все игрушки». И тут меня накрыла первая волна несчастья — чистая, кристальная, как капля на краю бокала. Я — граф, дракон, человек тонкой душевной организации и широких потребностей — живу у мамы. Не «наездами», не «в гостях», а «живу». Под присмотром. С расписанием. С «во сколько вернёшься» и «оставь ключи у экономки». Меня в собственном возрасте, простите, укладывают спать и следят во сколько и в каком состоянии я вернулся домой.

А дальше — хуже. Финансы. Это слово после вчера стало ругательством. «Содержания лишаю», — сказала матушка с тем спокойствием, которым хирурги отсекают хвост глупцу. Потрясающе. У меня в кармане осталась горсть монет, которых хватит на галоши и два бутерброда, если бутерброды без масла. Хочешь покутить? Покути в воображении. Хочешь сыграть в карты? Поиграй с совестью. Хочешь шампанского? Пей воду и думай о пузырьках.

И тут случился второй удар — социальный. Друзья. Что скажет Густав, когда узнает, что я нынче прошу у матушки на перчатки? Он, конечно, будет наслаждаться каждым мгновением моей агонии. «Оливер, дорогой, каково это — жить на карманные?» Я в ответ, разумеется, усмехнусь и что-нибудь остроумно отвечу. Но отражение в зеркале уже скривилось: «Месье, не притворяйтесь. Плакать будете в ванной, пока никто не видит».

Ладно. Встал. Ноги доволокли меня до умывальника. Вода бодро цапнула по щекам, как строгая гувернантка: «Соберись!» Собрался. Выбрал костюм «я ещё уважаемый человек», хотя душа требовала пижаму и одеяло и спрятаться ото всех. Повязал галстук, который, кажется, завязывался в слово «позор». Проверил перчатки — те самые, которые всегда снимаю эффектно, но сегодня эффектность оставим в шкафу, да?

Открыл шкатулку с запонками и поймал себя на мысли, что сейчас было бы неплохо открыть шкатулку с прошлой жизнью. Достал бы «свободу», «аванс» и «я сам знаю, что делаю». Увы, в наличии только «делай, что сказали». Мать велела нанять девицу-кондитера — девицу с глазами «я устала от ваших глупостей» и формами «все мужчины притихли». До вчерашнего дня подобные поручения решались легко: улыбка, чек, две тёплые фразы — и готово. Но теперь в своем нынешнем состоянии я ни в чем не был уверен.

Я сел на край кровати и устроил себе мини-траур по утраченной роскоши. Роскошь — это не золотые пуговицы и не экипаж с подпрыгивающими гербами. Роскошь — это когда можно сказать «нет» и уйти в ночь пить пунш на крыше. Теперь «нет» у меня отобрали. И крышу тоже: живу под матушкиной.

Третья волна несчастья пришла в виде воспоминаний о вчерашних дамах. Мой дар — моя кара. Без артефакта половина города мечтает меня усыновить, обвенчать, освятить и украсить камин. А тут — десерты девицы и тишина. Как по нотам. Нервно смешно: мою магию обыграли кремом. С другой стороны, это аргумент. Мать нюхом чует полезных людей, как фельдмаршал — выгодные холмы. Сказала «приведи» — значит, приведу. Или умру в попытке объяснить, почему у меня не получилось.

В зеркале на меня смотрел мужчина приличного вида с глазами «я видел вчера ад, но сегодня попробую улыбнуться». Я кивнул ему — мол, держись. Он кивнул в ответ и, кажется, закатил глаза. Ладно. Дракон, вставай, разгружай чувства по карманам и марш.

В коридорах матушкиного дома всё звенело дисциплиной. Слуги двигались с той особой снисходительной мягкостью, которой пользуются люди, видевшие тебя маленьким и в панталончиках. Хотелось зашипеть и спрятаться за пальмой. Я выбрал более зрелую стратегию — сделал вид, что очень тороплюсь по важным делам. Важные дела, ха. Вести переговоры о трудоустройстве с девицей, которую вчера впервые встретил и которая может поставить крест на моих врожденных способностях охмурять представительниц прекрасного пола.

На крыльце я остановился, вдохнул холодный воздух. Город просыпался. Колёса карет чертили по утренней мостовой аккуратные звуки, кто-то ругался с хлебником, уличный органчик пробовал ноты. Я привычно прикинул маршрут: пешком. Без экипажа — экономим. Приятно жить скромно, когда это временно. Когда не временно — это называется «наказание».

Дорога растянулась в размышлениях: что, если не выйдет? Вернуться к матери и сказать «не вышло» — сценарий уровня публичной казни. Она посмотрит так, что я превращусь в соль и полезу ей в суп. Густав, узнав, устроит салют. Ну уж нет. Густаву — молчать. Матери —вернуть мне все, что она вчера так неожиданно забрала . Девице — соглашаться. Вселенной — содействовать.

К «Сладкой Добродетели» я подошёл уже с лицом человека, который попутно выиграл битву при Ватерлоо. Нос ровно, шаг упруг, внутри, правда, всё шепчет «мама», но это мы проигнорируем. Витрина сияла так, что хотелось поклониться и попросить автограф у каждого эклера. Запах — сливки, ваниль, лёгкая кислота лимона и то самое «вчера мне помогли не сойти с ума». Я поймал себя на глупой зависти: у кого-то в жизни всё ясно — мука, сахар, план. У меня — матушка, спор и полный сумбур.

Дверь поддалась легко, колокольчик звякнул таким звоном, что захотелось извиниться за вторжение. Я переступил порог, оглядел зал. Тут всё по-прежнему: деревянные панели, стеклянная витрина, аккуратные коробки, узоры на табличках. И она — за стойкой.