Торты, драконы и прочие неприятности

Глава 8

Оливер Мотье

Дом встретил меня запахом жасмина, лимонных цукатов и предчувствием скорой бури. Когда я был ребёнком, я думал, что у этого запаха есть оттенок — «аромат надвигающегося выговора». Сейчас я мог различить его с трёх шагов от входа. Дворецкий выглядел так, будто хотел выразить соболезнование заранее.

— Госпожа ждёт в гостиной, — произнёс он сочувственно. — С ужином не торопиться?

— Не торопиться, — ответил я. Вполне возможно, ужина сегодня вообще не будет, для меня так уж точно. С матери станется применить и такие методы воспитания и полностью проигнорировать тот факт, что мне уже не пять лет.

Я снял перчатки, глубоко вдохнул и мысленно повторил: «Ты взрослый мужчина. Ты граф. Ты не боишься женщину, которая тебя вырастила». Увы, самоубеждение работало слабо. Как только я открыл дверь гостиной, меня встретил тот самый взгляд — безупречно спокойный, но от которого хотелось внезапно вспомнить все свои ошибки и раскаяться в них заранее.

Мама сидела у камина в бирюзовом платье, строгая и прекрасная, как сама дисциплина, в кружевном воплощении.

— Оливер, — произнесла она мягко, и от этого мягкого тона мне стало особенно тревожно. — День, надеюсь, был продуктивным?

— Очень, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Я решил вопрос с новой помощницей на кухне.

— Ах, вот как. — Она кивнула, отпивая чай. — И сколько стоит твоё «решение» на этот раз?

Я опустился в кресло. Если уж резать, то без прелюдий.

— Я заключил с мадемуазель Виар договор. Она будет вести кухню и поставки десертов для дома и мероприятий.

Мама чуть приподняла бровь.

— Продолжай, — сказала она с самым ласковым выражением лица, какое обычно бывает у палача перед финальным ударом.

— Она согласилась работать у нас. Четыре дня в неделю, — начал я.

— Четыре? — переспросила она. — Ты хотел сказать шесть?

— Нет, четыре, — сказал я уже осторожнее. — Она ведёт собственную лавку, и...

— И, конечно, ты, из сострадания, решил подстроиться под её расписание, — закончила мама за меня. — Сколько мы будем ей платить?

— Ну… я предложил двойную ставку, — сказал я. — Чтобы компенсировать неполную занятость.

В комнате повисла тишина. Камин тихо потрескивал, словно аплодировал моей храбрости перед казнью.

— Двойную, — повторила она, делая паузу между слогами, будто смаковала их. — Мой дорогой сын, скажи, пожалуйста, в какой момент ты решил, что родился не графом, а благотворительным фондом?

— Это не благотворительность, — возразил я. — Это инвестиция. Она гениальна. Её десерты — лучшее, что я пробовал за последние годы, и ты это сама знаешь, иначе не отправила бы меня её нанимать.

— Сколько лет ты пробовал десерты, чтобы делать такие заявления? — невозмутимо поинтересовалась мама, словно пропустив мимо ушей моё последнее замечание.

— Мама, — я потер виски, чувствуя, как терпение тает, — она способна поднять репутацию дома. Вкус, подача, дисциплина. Она не просто печёт — она создаёт.

— И за это ты платишь ей, как управляющему, разрешая приходить, когда вздумается. Гениально, — кивнула мама. — Осталось только подарить часть имения и фамилию Мотье в придачу.

Я застонал.

— Я не мог предложить меньше. Она бы отказалась.

— Разумеется, отказалась бы. Как любая разумная женщина, которой предлагают обычную работу за обычные деньги. Но ты же у нас рыцарь, ты не можешь иначе.

— Это деловое соглашение, — настаивал я. — Она — профессионал. Без сантиментов.

— Без сантиментов, — задумчиво повторила мама. — И всё-таки, у меня ощущение, что ты сегодня принёс в дом не просто новую кухарку, а потенциальное бедствие в кружевном переднике.

— Мама, — я выдохнул. — Пожалуйста, не преувеличивай. Она… совершенно нормальная. Просто упрямая.

— Упрямая, независимая, талантливая и теперь ещё и богатая за счёт нашего бюджета, — перечислила она. — Скажу честно, я её ещё не видела, но уже впечатлена!

Я поднялся и прошёлся по комнате, чтобы скрыть раздражение.

— Ты бы видела, как она работает. Она держит процесс в руках, как дирижёр. Она даже не просила этих условий, я сам настоял.

— Ах, ещё лучше. Женщина, которая умеет не просить, — это уже почти произведение искусства!

— Мама, — я устало опустился обратно в кресло, — ты видишь подвох даже в булочках.

— Я хочу торт к балу графа Сандре. Чтобы он был совершенен. Пусть новая гениальная мадемуазель покажет, чего стоит её талант.

Я кивнул.

— Считай, заказ принят.

— И не вздумай влюбляться в неё, — бросила мама напоследок. — Такие женщины всегда приносят не меньше хлопот, чем радости.

Я улыбнулся, покидая гостиную.

— Не волнуйся, мама, — сказал я. — Я слишком занят делами.

Дверь закрылась за мной, и я тихо выдохнул. Если судить по выражению лица матери, я сегодня получил не просто нагоняй — а официальное предупреждение с печатью. И всё же, странное дело: под этим ледяным тоном я чувствовал почти одобрение. Она знала, что я упрям. Что если я уже вложился — то не отступлю. И, возможно, именно поэтому в этот раз её «по шапке» звучало почти как благословение.

Я вышел из гостиной, где воздух ещё звенел ледяным «я тебя люблю, сынок, но учить уму разуму буду так как будто ненвижу», и понял простую вещь: этот день, явно созданный вселенной как обучающее пособие «как быть взрослым без права голоса», вовсе не стремится закончиться; более того, он только разминается, потягивается, проверяет мне нервы на растяжимость и шепчет на ухо: «Ну что, дракончик, полетели к Густаву — без артефакта к ужину домой не возвращайся, иначе мама откроет сейф и обнаружит пустоту, а ты откроешь рот и обнаружишь, что больше не наследник, а приложение к семейному позору».

Я сунул руки в карманы (пустые — мать срезала финансирование так основательно, что даже монеты обиделись и ушли к управляющему), вздохнул и пошёл пешком: экономия — новая религия, а повозка — роскошь, оставленная для тех версий меня, у которых ещё было право на роскошь. Город встречал привычным шумом: булочник ругался с поставщиком, мостовая блестела, как глазурь, а я, человек, который утром официально подписал договор с девушкой, чьи пирожные умиротворяют даже дамский клуб матушки, сейчас шёл к лучшему другу — человеку, который одновременно мой соавтор всех катастроф и единственный хранитель моего спасительного артефакта.