Тосканский эскиз

Глава 4.

Первые несколько километров они молчали. Тишина в маленьком салоне «Фиата» была густой, почти осязаемой, и состояла из трех компонентов: глухого, басовитого рокота старого двигателя, свиста ветра, который трепал волосы Джулии и заставлял ее щуриться, и неловкости. Огромной, всепоглощающей неловкости.
Леонардо крепко держал руль, его взгляд был прикован к ленте автострады, убегающей в темноту. Он чувствовал себя самозванцем. Кто он такой, чтобы играть в благородного спасителя? Он, сбежавший от проблем в дорогом костюме, и она, сбежавшая от своих, в чем была. Их «побеги» были несоизмеримы. Его — прихоть. Ее — отчаяние. Он чувствовал ее напряжение в том, как прямо она сидела, не откидываясь на спинку сиденья, готовая в любой момент выскочить из машины.
Джулия, в свою очередь, вела напряженный внутренний монолог. «Что я наделала? Я села в машину к абсолютному незнакомцу. Он может быть кем угодно. Маньяком. Торговцем людьми. Просто сумасшедшим». Она украдкой посмотрела на его профиль, освещенный тусклым светом приборной панели. Спокойное, сосредоточенное лицо. Сильные руки уверенно лежат на руле. Он не говорил ни слова, не делал никаких лишних движений. Эта тишина пугала и успокаивала одновременно.
Наконец, когда огни миланских пригородов окончательно растворились в зеркале заднего вида, Леонардо нарушил молчание.
— Я могу поднять крышу, если вам холодно, — его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, чтобы перекрыть шум мотора.
— Нет, спасибо. Так хорошо, — быстро ответила Джулия. Ей нужен был этот ветер. Он не давал ей окончательно погрузиться в пучину самокопания и страха. Он был настоящим.
Снова тишина. Леонардо понял, что общие фразы не помогут. Нужно было оправдать тот кредит доверия, который она ему выдала.
— Так… беглецы, значит, — сказал он, возвращаясь к своему последнему аргументу на вокзале. — Мне кажется, будет честно, если я расскажу первым, от чего бегу я.
Джулия повернула к нему голову. Она не ожидала этого.
— Вам не обязательно….
— Обязательно, — мягко перебил он. — Иначе это будет не поездка, а похищение. — Он криво усмехнулся, и эта самоирония немного разрядила обстановку. — Я архитектор. Или, по крайней-мере, им числюсь. Сегодня я должен был отправить на утверждение проект очередного бизнес-центра. Идеального, выверенного, блестящего и… совершенно мертвого. Просто еще одна стеклянная коробка в копилку моей семейной фирмы. И я понял, что не могу. Что если я нажму кнопку «отправить», то от меня самого уже ничего не останется. Только функция, должность, фамилия.
Он говорил это, глядя на дорогу, и Джулия слушала, затаив дыхание. Его история была простой, но в ней чувствовалась подлинная боль.
— Я всегда мечтал о другом, — продолжал он. — Реставрировать старые здания. Возвращать к жизни то, у чего есть душа. А меня заставляют строить мавзолеи для офисного планктона. Так что… я просто встал и ушел. Выключил телефон. Взял свою старую машину. И поехал. Без плана. Просто на юг, в Рим. За вдохновением. За тишиной. За самим собой, наверное.
Он замолчал. В его рассказе Джулия услышала эхо собственных чувств. Ощущение, что тебя заставляют быть кем-то другим, что твои истинные желания никому не нужны.
— Понимаю, — тихо сказала она.
— А вы? — так же тихо спросил он. — От чего или от кого бежите вы, Джулия?
Она отвернулась и снова стала смотреть на проносящиеся мимо огни фонарей. Рассказать все? Про унижение в редакции, про жестокие слова Марко? Это было слишком личным, слишком свежим. Она решила сказать лишь часть правды. Ту, что болела меньше всего, но объясняла все.
— Я журналист. Вернее, очень хотела им стать. Сегодня у меня было собеседование мечты. В одном крупном журнале. Я принесла им свои лучшие статьи… о людях, о ремесленниках, о забытых местах… А главный редактор сказал… — она запнулась, снова переживая этот момент. — Он сказал, что моим текстам не хватает фактуры. Что я пишу эмоциями. И в конце добавил, что я не журналист. Я поэт. И это был не комплимент.
Она ожидала услышать в ответ сочувственное «очень жаль» или что-то в этом роде. Но Леонардо молчал несколько секунд, а потом спросил:
— И он считал, что «поэт» — это оскорбление?
Джулия удивленно посмотрела на него.
— Ну… да. В контексте деловой журналистики — да. Это означало, что я профнепригодна.
— Странно, — задумчиво произнес Леонардо. — По-моему, это лучший комплимент для того, кто работает со словом. Назвать архитектора художником — это похвала. Почему с журналистом должно быть иначе? Эмоции — это и есть фактура жизни. Цифры и аналитика — это скелет. А эмоции — это кровь, кожа, душа. Без них любой репортаж — просто протокол. Такой же мертвый, как мой бизнес-центр.
Джулия смотрела на него во все глаза. Он говорил то, что она сама всегда чувствовала, но не могла так четко сформулировать. То, за что ее только что высмеяли и отвергли. Впервые за весь этот ужасный день она почувствовала не жалость к себе, а укол гордости. Может, быть «поэтом» — это и вправду не так уж плохо.
— Спасибо, — прошептала она, и в этом простом слове было гораздо больше, чем просто вежливость.
— Не за что, — ответил он. — Поэты должны держаться вместе с художниками. Нас мало, и нас постоянно пытаются заставить чертить графики и считать прибыль.
Он улыбнулся, и она впервые улыбнулась ему в ответ. Лед тронулся. Неловкость начала таять, уступая место робкой симпатии, хрупкому ощущению родства душ, внезапно нашедших друг друга посреди ночной автострады.
Леонардо полез в бардачок и достал стопку старых кассет.
— Надеюсь, вы не против музыки прошлого века? Моя Беатриче, — он с нежностью похлопал по приборной панели, — не признает цифровые носители.
— Беатриче?
— Данте любил свою Беатриче. А я — свою.
Он вставил кассету, и из динамиков, чуть похрипывая, полилась меланхоличная и красивая мелодия песни Лучио Даллы. Голос певца, рассказывающего свою историю, идеально вписался в их настроение.
Они больше не говорили о причинах своих побегов. Оставалось еще слишком много недомолвок. Джулия не рассказала о Марко, а Леонардо не упомянул о власти и богатстве своей семьи. Это были слишком тяжелые камни, чтобы выкладывать их на стол в первый же вечер.
Вместо этого они говорили о мелочах. О любимых фильмах, о странных привычках, о самой вкусной пасте, которую им доводилось пробовать. Это была легкая, ни к чему не обязывающая беседа двух незнакомцев, у которых внезапно оказалось на удивление много общего.
Когда впереди показались огни Пармы, Джулия поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется, чтобы эта дорога заканчивалась. В маленьком пространстве старого «Фиата», под звуки итальянской музыки и шум ветра, она впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.
— Приехали, — сказал Леонардо, съезжая с автострады. — Добро пожаловать в Парму, столицу пармезана и прошутто. Думаю, для начала нам стоит найти место для ночлега. И для ужина. Умираю от голода.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде уже не было той отстраненной вежливости, что на вокзале. В нем читался живой интерес. И Джулия поняла, что тоже голодна. И что мысль о совместном ужине с этим внезапным спасителем совсем ее не пугает. Наоборот. Ей было любопытно, что будет дальше.