Тосканский эскиз

Глава 5.

Парма встретила их тишиной и запахом цветущей липы. После грохота автострады и суеты Милана этот небольшой, уютный город показался им островком спокойствия. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой, были залиты теплым светом фонарей, а в окнах старинных домов цвета охры и терракоты горел домашний свет.
Леонардо вел машину медленно, вглядываясь в вывески. Он нашел небольшую гостиницу под названием «Albergo Duomo» на тихой площади недалеко от центрального собора. Вывеска была старой, с облупившейся позолотой, а фасад здания густо обвит плющом. Это было именно то место, которое он интуитивно искал — безликим сетевым отелям он предпочитал места с историей.
— Думаю, здесь нам будут рады, — сказал он, паркуя «Фиат» у входа.
Портье, пожилой синьор с пышными усами и в жилетке, окинул их оценивающим взглядом. Леонардо в его простой футболке и джинсах и Джулия, растрепанная и с единственной маленькой сумкой, не слишком походили на типичных постояльцев. Но когда Леонардо уверенно попросил «due camere singole, per favore» (два отдельных номера, пожалуйста) и расплатился кредитной картой, не моргнув глазом, напряжение на лице портье сменилось профессиональным радушием.
Их комнаты оказались на втором этаже, напротив друг друга. Они были простыми, но невероятно уютными: широкая деревянная кровать под стеганым одеялом, старинный шкаф, пахнущий лавандой, и высокое окно с видом на черепичные крыши.
— Встречаемся в холле через пятнадцать минут? — предложил Леонардо, прежде чем закрыть дверь своего номера. — Найдем какую-нибудь тратторию. Ужин — лучшее лекарство от всех бед.
Джулия кивнула. Оставшись одна, она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Всего несколько часов назад она была в отчаянии на миланском вокзале, а теперь стоит в номере уютного отеля в Парме, и незнакомец, который ее спас, ждет ее на ужин. Ситуация была настолько абсурдной, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Она выбрала третье: пошла в ванную, умылась холодной водой, пытаясь смыть с себя остатки ужасного дня, и посмотрела на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела бледная девушка с испуганными глазами. «Поэт», — с горькой усмешкой подумала она и, встряхнув головой, решительно расчесала пальцами волосы.
Когда она спустилась, Леонардо уже ждал ее в холле. Он тоже успел переодеться — теперь на нем была свежая рубашка поло, и он выглядел менее «сбежавшим» и более собранным.
Они нашли маленькую семейную тратторию за углом. Внутри было всего несколько столиков, покрытых клетчатыми скатертями, со стен свисали связки чеснока и перца, а в воздухе витал божественный аромат чеснока, базилика и тушеного мяса. Хозяин, шумный и дородный мужчина, встретил их как старых друзей и, не дожидаясь заказа, поставил на стол графин молодого красного вина и корзинку с теплым хлебом.
— Голодным беглецам нужно подкрепиться, — подмигнул Леонардо, наполняя вином ее бокал.
— Мы не похожи на туристов, правда? — спросила Джулия, отламывая кусок хрустящего хлеба.
— Нет, — ответил он серьезно. — Мы похожи на людей, которые ищут что-то настоящее. Туристы ищут достопримечательности, а мы — укрытие. Это разные вещи.
Они заказали тортелли с травами — местную пармскую гордость — и тарелку прошутто. Вино и еда сотворили чудо. Напряжение, висевшее между ними, окончательно ушло. Джулия почувствовала, как тепло разливается по телу, а плечи, которые она бессознательно держала в напряжении весь день, наконец расслабились.
— Так почему все-таки Рим? — спросила она, когда они разделались с первой порцией тортелли. — Почему не Флоренция? Или Венеция? Если вы ищете вдохновение в старой архитектуре.
Леонардо отпил вина и на мгновение задумался.
— Флоренция — это музей под открытым небом. Она идеальна, безупречна. Как законченная картина. Ей можно только восхищаться. Венеция — это сказка, сон на воде. Она слишком ирреальна. А Рим… Рим — живой. Он несовершенен, хаотичен, в нем слои эпох нагромождены друг на друга без всякой логики. Античные руины соседствуют с барочными церквями, а те — с уродливыми постройками двадцатого века. Он похож на старого человека с морщинами, шрамами, который прожил бурную жизнь и ему есть что рассказать. Рим не идеален, и именно поэтому он — неисчерпаемый источник вдохновения. Он заставляет думать не о застывшей красоте, а о течении времени.
Он говорил с таким увлечением, что Джулия невольно залюбовалась им. Его глаза горели, руки жестикулировали, обрисовывая в воздухе невидимые линии зданий. Это был не уставший клерк, сбежавший из офиса, а действительно художник, влюбленный в свое дело.
— А вы? — спросил он в свою очередь. — Вы бы о чем написали в Риме? О Колизее? О фонтане Треви?
Джулия покачала головой.
— Нет. Я бы нашла самого старого ремесленника в Трастевере, который чинит стулья или делает ключи. И написала бы о нем. О его руках, о его маленькой мастерской, о том, как меняется район вокруг него, а он остается прежним. Или нашла бы дворника, который каждое утро подметает площадь Навона, и спросила бы его, о чем он думает, глядя на фонтан Четырех рек. Меня интересуют не камни, а люди, которые живут среди этих камней. История для меня — это не даты и архитектурные стили, а человеческие судьбы.
Леонардо слушал ее внимательно, подперев подбородок рукой.
— То есть, для вас главное — человек? А форма, красота линий, гармония пропорций — это вторично?
— Не вторично, — возразила Джулия, чувствуя, как в ней просыпается азарт спорщика. — Но это всего лишь декорации. Сцена, на которой разыгрывается настоящая драма. Что толку в самом прекрасном палаццо, если в нем никто не живет, не любит, не страдает? Он мертв. Как ваш бизнес-центр.
— А я думаю, что форма сама по себе может быть содержанием, — не согласился Леонардо. — Идеальная пропорция купола Пантеона — это не декорация. Это математика, ставшая поэзией. Это гимн человеческому гению. Он вызывает у людей трепет и восхищение уже две тысячи лет, даже если они ничего не знают о тех, кто его построил. Красота — это универсальный язык, он не нуждается в переводе на язык человеческих историй. Она сама — история.
— Красота без человека — холодна и бессмысленна! — горячилась Джулия, позабыв о своей робости. — Это просто набор линий и объемов. Только взгляд человека, его эмоция, его история наполняют эту красоту смыслом.
— А я считаю, что человек слишком суетен и мелок, чтобы быть мерилом всего! — парировал Леонардо, и в глазах его плясали смешинки. — Мы приходим и уходим, а Пантеон остается. И он будет вызывать трепет и через тысячу лет, когда о нас с вами и наших мелких драмах никто и не вспомнит. Величие — в том, что способно пережить человека.
Они спорили, перебивая друг друга, допивая вино, размахивая руками. Хозяин траттории с улыбкой посматривал на них со своего поста за стойкой. Их спор был не злым, а азартным, полным страсти — спор двух людей, для которых искусство и жизнь не были пустыми словами. Они раскрывали друг перед другом свои миры, свои системы ценностей, и находили в этих мирах и сходства, и непреодолимые, на первый взгляд, различия. Он — эстет, идеалист, ищущий вечную гармонию в камне. Она — гуманист, «поэт», ищущий отражение вечности в мгновении человеческой жизни.
— Хорошо, — наконец сказала Джулия, смеясь. — Сдаюсь. Пусть будет ничья. Вы будете реставрировать прекрасные мертвые камни, а я буду писать о людях, которые на эти камни плюют жвачкой. И каждый из нас будет считать, что именно он занимается самым важным делом на свете.
— Договорились, — улыбнулся Леонардо.
Они вышли из траттории в прохладную ночную тишину. Легкое опьянение и усталость смешались в приятную негу. Они медленно побрели в сторону отеля, и какое-то время молчали. Этот спор не разделил их, а, наоборот, странным образом сблизил, создав между ними новое поле для диалога.
— Спасибо за ужин, — сказала Джулия, когда они остановились у дверей своих номеров. — И за то, что… ну, вы знаете.
— Беглецы должны помогать друг другу, — повторил он свою фразу, которая теперь звучала как их секретный код. — Спокойной ночи, Джулия-поэт.
— Спокойной ночи, Леонардо-художник, — ответила она с улыбкой и скрылась за своей дверью.
Леонардо еще несколько секунд постоял в коридоре, глядя на ее дверь. Этот вечер был полной противоположностью тем ужинам, на которые его таскал отец, — с важными людьми, пустыми разговорами о деньгах и контрактах. С этой девушкой, которую он знал всего несколько часов, ему было интереснее, чем со всеми инвесторами его отца, вместе взятыми. Она была живая. Настоящая. И она совершенно не понимала его взглядов на искусство. Это было невыносимо и прекрасно одновременно.
Он зашел в свой номер и, не раздеваясь, рухнул на кровать. За окном спала Парма. Впереди был новый день и новая дорога. И впервые за долгие годы ему было чертовски интересно, что этот день ему принесет.