Тосканский эскиз

Глава 23.

Прошло несколько дней. Жизнь в «Подсолнухе» вошла в свою колею, сотканную из паранойи и идиллии. Утром они были заговорщиками, совершающими вылазки в соседние городки, высматривая черные седаны и людей в костюмах. Они научились думать на два шага вперед, составлять маршруты отступления, говорить намеками на публике. А вечерами они превращались в двух влюбленных, скрывающихся от всего мира в своей маленькой комнате с видом на подсолнухи. Эта двойная жизнь, полная напряжения и нежности, связала их узами, более крепкими, чем любые клятвы.
Но они оба понимали, что так не может продолжаться вечно. Их «военный бюджет», хоть и казался огромным, был конечен. А жизнь в постоянном ожидании удара изматывала. Им нужно было что-то еще, кроме побега. Им нужен был смысл.
И смысл нашел их сам.
Однажды за завтраком хозяйка, Элиза, выглядела особенно озабоченной. Она почти не притронулась к еде и то и дело смотрела в окно, на виноградник, раскинувшийся на соседнем склоне.
— Что-то случилось, синьора? — спросила Джулия.
— Санджовезе, — вздохнула Элиза. — Виноград созрел. Даже перезрел. Пора собирать, до дождей. А мои помощники, два брата из соседней деревни, не приедут. У одного заболел ребенок, второй не может оставить хозяйство. Я не справлюсь одна. Пропадет урожай.
Она сказала это без всякой надежды, просто делясь своей бедой.
Леонардо и Джулия переглянулись. И в их глазах одновременно вспыхнула одна и та же идея.
— Мы поможем, — сказал Леонардо. Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.
Элиза с удивлением посмотрела на него, потом на его руки — руки архитектора, привыкшие к карандашу и стилусу, а не к секатору.
— Вы? Дети, это тяжелая работа. С утра до ночи, под солнцем.
— Мы справимся, — с улыбкой подтвердила Джулия. — Мы сильные. И мы ваши должники.
Это было идеальное решение. Они могли отработать свое проживание, не «светя» свои наличные. Они могли быть полезными. И, что самое главное, они могли на время перестать быть беглецами и стать просто людьми, которые работают на земле.
На следующее утро, еще до рассвета, они уже стояли на винограднике. Воздух был холодным и влажным от росы. Элиза выдала им секаторы, перчатки и плетеные корзины. Кроме них, на помощь пришли еще несколько человек из соседних хозяйств — две пожилые женщины, сестры, с лицами, похожими на печеное яблоко, и молчаливый парень лет двадцати.
Работа началась. Элиза показала им, как правильно срезать тяжелые, темно-фиолетовые гроздья, чтобы не повредить лозу. Первые полчаса руки у Джулии не слушались. Секатор был неудобным, перчатки мешали, а гроздья казались тяжелыми. Леонардо тоже поначалу выглядел неловко.
Но потом они втянулись. Щелк-щелк — раздавался звук секаторов. Тяжелая гроздь падала в ладонь. Они клали ее в корзину, стараясь не помять ягоды. Ряд за рядом. Лоза за лозой.
Это была монотонная, медитативная работа. Мысли о погоне, об отце Леонардо, о Марко — все это ушло на задний план, вытесненное простой, конкретной задачей. Нужно было просто срезать виноград. Все остальное не имело значения.
Солнце поднялось выше, согревая их спины. Они работали молча, но в этом молчании было единение. Они слышали дыхание друг друга, звук секаторов, шелест листьев. Иногда пожилые женщины затягивали старую, протяжную песню, и ее мелодия плыла над виноградником.
Джулия наблюдала за Леонардо. Он работал с азартом, с каким-то ожесточенным удовольствием. Пот стекал по его вискам, на футболке расплылось темное пятно. Он не выглядел как наследник империи. Он выглядел как мужчина, который работает на своей земле. И в этом было столько настоящей, первобытной силы и красоты, что Джулия не могла отвести от него глаз. Он был на своем месте.
Леонардо тоже украдкой посматривал на нее. Она была без макияжа, растрепанная, с пятнами виноградного сока на щеках и руках. Она смешно морщила нос, когда очередная гроздь оказывалась слишком тяжелой. Но она не жаловалась, не ныла, а упрямо работала, закусив губу. И она была прекрасна. Прекраснее всех тех светских красавиц, которых он видел на приемах у своего отца. Она была живой.
К полудню, когда солнце было в зените, Элиза скомандовала: «Pausa pranzo!» (Обеденный перерыв!).
Они не пошли в дом. Элиза расстелила прямо между рядами виноградника большую клетчатую скатерть. На ней появились огромная буханка хлеба, головка сыра пекорино, домашняя салями, оливки и большой глиняный кувшин с прошлогодним вином, разбавленным водой.
Они сидели прямо на земле, уставшие, потные, и жадно ели эту простую еду. Она казалась им пищей богов. Они передавали друг другу хлеб и сыр, пили из общих стаканов. Разговоры были неспешными — о погоде, о видах на урожай. Леонардо и Джулия почти не говорили, они слушали, впитывая эту атмосферу простого человеческого общения. Они не были здесь чужими. Они были частью этой команды, этой земли.
— Хорошо работаете, городские, — сказала одна из старушек, хитро глядя на Леонардо. — Руки у тебя крепкие. Из тебя бы вышел хороший виноградарь.
Леонардо улыбнулся.
— Я пока только учусь.
После обеда работа продолжилась с новой силой. Они уже не чувствовали усталости. Ими двигал азарт, общее дело. Они хотели закончить этот виноградник. Победить его.
Вечером, когда солнце коснулось края холмов, последняя гроздь была срезана. Последняя корзина была наполнена. Они стояли посреди убранного поля, и чувство удовлетворения было почти физическим. Они сделали это. Своими руками.
Они вернулись в свою комнату абсолютно без сил. Мышцы ныли, спина гудела, руки были липкими от сока и покрыты мелкими царапинами. Джулия рухнула на кровать, не раздеваясь. Леонардо сел рядом.
Они молчали, но в этой тишине не было ни напряжения, ни тревоги. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и тихая радость.
— Знаешь, — сказал Леонардо, глядя на свои руки, на мозоли, которые начали появляться на его ладонях. — Я сегодня был по-настоящему счастлив. Не как в детстве, не как во Флоренции. А по-другому. Это было счастье от того, что я сделал что-то настоящее. Что-то, что можно потрогать. Что-то, что превратится в вино.
Джулия повернулась к нему.
— Я тоже, — прошептала она. — Сегодня я чувствовала себя не беглянкой, а… частью чего-то. Частью этого холма, этого солнца, этих людей.
Они снова чувствовали себя единым целым. Но это было уже не восторженное единение двух влюбленных, как на празднике. Это было спокойное, глубокое единение двух людей, которые вместе прошли через тяжелый труд и разделили его плоды.
Леонардо лег рядом с ней прямо в одежде и почти сразу уснул, уставший и счастливый. Джулия долго лежала рядом, слушая его ровное дыхание. Она смотрела на его руки, лежащие на одеяле — руки архитектора, на которых сегодня появились мозоли от секатора. Она любила этого мужчину — уставшего, с землей под ногтями, пахнущего солнцем и виноградом. И эта любовь была самой прочной, самой настоящей вещью в ее жизни. Она была их главным проектом, который они строили день за днем. И никакой отец, никакой Марко не смогли бы его разрушить. Она знала это наверняка.