Тосканский эскиз

Глава 37.

Возвращение на юг было как возвращение домой. Не в конкретное место, а в состояние. В состояние свободы, движения и цели. После ледяного великолепия миланского имения и напряженной битвы, которую они там выиграли, простые, залитые солнцем пейзажи Лацио казались им раем на земле.
Они не стали возвращаться в Баньореджо. Это место было связано с их первым заданием, но также и с тревогой ожидания перед поездкой на север. Им нужен был новый чистый холст. Следующим пунктом в списке Клаудио Винчи значился «Священный лес» в Бомарцо. И они направились туда.
Они снова, как и раньше, нашли приют в небольшом семейном агритуризмо, затерянном среди ореховых рощ. На этот раз они сняли не просто комнату, а маленькие апартаменты с собственной кухней. Аванс, полученный от Винчи, позволял им немного больше комфорта. И эта крошечная кухня, на которой они вечером готовили пасту, стала для них символом новой, оседлой жизни. У них был контракт, у них была работа, у них был дом. Пусть временный, но свой.
На следующий день они отправились в Бомарцо. Они ожидали увидеть еще один живописный средневековый городок. Но то, что они нашли, не было похоже ни на что, виденное ими раньше.
«Священный лес», или, как его еще называли, «Парк монстров», был спрятан в лесистой долине под городом. Это не был регулярный ренессансный парк с его симметрией и гармонией. Это был лабиринт, полный безумных, высеченных из скал гигантских скульптур.
Они вошли в парк и замолчали, ошеломленные. Из-за деревьев на них смотрели гигантские, покрытые мхом чудовища. Вот огромная боевая черепаха, на спине которой застыла крылатая фигура. Вот слон Ганнибала, который хоботом поднимает в воздух римского легионера. Вот нимфы, борющиеся с драконами. А вот знаменитый Орк — гигантская голова с разинутым в безмолвном крике ртом, внутри которого стояли каменная скамья и стол. Надпись над входом гласила: *«Ogni pensiero vola»* («Всякая мысль улетает»).
— Что это? — прошептала Джулия, чувствуя смесь восторга и легкого ужаса. — Это как чей-то ночной кошмар, воплощенный в камне.
Леонардо молчал. Он был потрясен как архитектор. Этот парк был пощечиной всем правилам и канонам, которые он изучал. Здесь не было гармонии, не было логики. Здесь был чистый, дистиллированный сюрреализм, созданный в шестнадцатом веке.
— Это создал герцог Вичино Орсини, — сказал он наконец, доставая свой альбом. — После смерти своей любимой жены, Джулии Фарнезе. Он посвятил этому парку двадцать лет своей жизни. Все историки искусства ломают головы над его загадкой. Это не похоже ни на что. Это чистый маньеризм, доведенный до абсурда. Протест против гармонии Ренессанса.
Он начал делать наброски, но его эскизы были другими, не такими, как в Чивите. Там он рисовал структуру разрушения. Здесь он пытался нарисовать структуру безумия. Он зарисовывал не столько сами скульптуры, сколько то, как они искажали пространство, как они вступали в конфликт друг с другом и с природой.
Особое впечатление на него произвел «Падающий дом». Небольшое строение, намеренно построенное с таким наклоном, что, войдя внутрь, человек полностью терял чувство равновесия. Вестибулярный аппарат сходил с ума, пол уходил из-под ног.
— Гениально, — бормотал Леонардо, пытаясь зарисовать это ощущение на бумаге. — Он не просто показывает тебе искаженный мир. Он заставляет тебя его почувствовать. Физически.
Джулия же бродила по парку, как по зачарованному лесу из сказки. Она не видела в этих скульптурах монстров. Она видела метафоры.
Она зашла внутрь кричащего рта Орка и села на каменную скамью. И она поняла. Это не врата в ад. Это памятник горю. Это крик человека, потерявшего любовь всей своей жизни. Крик, застывший в камне, чтобы длиться вечно.
Она подошла к «Падающему дому». И она поняла его не как архитектурный эксперимент, а как точное описание своего собственного состояния всего несколько месяцев назад. Мир, который потерял опору. Мир, в котором ты не можешь стоять прямо.
Она достала свой блокнот.
*«Герцог Орсини не строил парк чудовищ. Он строил портрет своей души. Души, опустошенной горем. Его монстры — это не демоны. Это его боль, его тоска, его воспоминания, которым он позволил вырваться наружу и окаменеть. Он не пытался убежать от своего горя или скрыть его. Он дал ему дом. Он построил для него целый город. И пригласил весь мир посмотреть на него. Это был самый смелый и самый честный поступок, который только можно себе представить. Превратить свой личный ад в произведение искусства».*.
Они провели в парке целый день, до самого закрытия. Когда они шли обратно к машине, они молчали, переполненные впечатлениями.
Вечером, в их маленькой кухоньке, они готовили ужин. Простые, почти домашние ритуалы — нарезать помидоры, сварить пасту, открыть бутылку вина — заземляли их после дневного погружения в мир сюрреализма.
Они сели за стол и разложили свои «трофеи» — эскизы Леонардо и записи Джулии.
— Я думаю, я понял его замысел, — сказал Леонардо. — Он не хотел создать красоту. Он хотел создать маршрут. Путь инициации. Он заставляет зрителя пройти через удивление, страх, дискомфорт, чтобы в конце пути привести его к храму, посвященному его жене. Это архитектура эмоций.
— А я думаю, он просто хотел поговорить, — ответила Джулия. — Когда его жена умерла, ему больше не с кем было говорить. И он начал говорить с камнем. Он рассказывал ему о своей любви, о своей боли, о своих кошмарах. А камень слушал. И превращался в его слова. Этот парк — самый длинный и самый прекрасный монолог о любви.
Леонардо посмотрел на нее с нежностью.
— Структура и душа, — сказал он. — Я никогда не устану от того, как мы видим мир.
После ужина они работали. Леонардо переносил свои наброски на чистые листы, создавая серию графических работ. Джулия сидела за ноутбуком, и ее пальцы летали над клавиатурой. Она писала легко, вдохновенно. История сама лилась из нее.
Поздно ночью, когда работа была закончена, они вышли на террасу. Над долиной стояла тишина, пахло ночными цветами и влажной землей.
— Как думаешь, что бы сказал твой отец, если бы увидел этот парк? — спросила Джулия.
Леонардо усмехнулся.
— Он бы сказал: «Нерациональное использование земельного участка. Низкая коммерческая привлекательность. Снести. Построить гольф-клуб».
Они рассмеялись. Мир синьора Бьянки-старшего казался теперь таким далеким, таким маленьким и незначительным по сравнению с вечным, безумным и прекрасным миром герцога Орсини.
Леонардо обнял Джулию.
— Спасибо, — сказал он.
— За что? — удивилась она.
— За то, что учишь меня видеть не только камни. Но и то, о чем они кричат.