Тосканский эскиз

Глава 42.

Следующие несколько месяцев превратились в лучшую работу на свете. Они стали кочевниками по призванию, путешествующими исследователями, чей дом — вишневая «Беатриче», а офис — любое место в Италии, где есть стол, два стула и хороший вид из окна.
Их жизнь обрела новый, счастливый и предсказуемый в своей непредсказуемости ритм. Они приезжали в место из списка Клаудио Винчи, находили скромное жилье — комнату в агритуризмо, маленькие апартаменты, которые сдавала какая-нибудь синьора, — и погружались в работу. Они не были больше туристами, которые ставят галочки напротив достопримечательностей. Они становились временными жителями, пытаясь врасти в это место, почувствовать его пульс.
Леонардо был охотником за формами. Он мог часами сидеть перед старой церковью, зарисовывая не ее фасад, а то, как падает свет на каменную кладку в разное время суток. Он спускался в заброшенные подвалы, забирался на полуразрушенные колокольни, делая эскизы того, что скрыто от глаз обычного туриста, — конструкций, балок, систем арок. Его альбом наполнялся чертежами, которые были одновременно и технически точными, и невероятно поэтичными.
Джулия была коллекционером душ. Она не ходила в музеи, она ходила на рынки. Она разговаривала не с гидами, а со стариками, сидящими на лавочках, с продавщицами в маленьких лавочках, с рыбаками, чинящими сети. Она собирала истории, легенды, рецепты, обрывки воспоминаний. Ее блокнот пух от имен, дат и маленьких человеческих трагедий и радостей.
А вечерами их два мира сливались в один. Их простая кухня, где пахло чесноком, базиликом и дешевым вином, становилась их редакцией. Они раскладывали на столе эскизы и записи и начинали священнодействовать.
— Я хочу, чтобы ты описала звук, — говорил Леонардо, показывая ей свой рисунок старой водяной мельницы. — Не просто то, как она выглядит, а звук, с которым скрипит старое дерево, и шум воды, который не менялся здесь пятьсот лет.
— А я хочу, чтобы ты нарисовал молчание, — отвечала она, прочитав ему свой отрывок о заброшенном монастыре в горах Абруццо. — Молчание, которое звенит в ушах. Пустоту, в которой все еще слышны голоса монахов.
Это был непрерывный диалог, спор, игра. Он строил для ее историй прочный и красивый каркас. Она вдыхала в его выверенные чертежи жизнь и тепло. Они были идеальными партнерами, чьи таланты не конкурировали, а умножали друг друга.
После Калькаты они отправились в Гротте ди Кастро — городок, построенный на руинах и в пещерах древнего города Кастро, уничтоженного в XVII веке по приказу Папы Римского. Это место стало для них откровением.
Леонардо был заворожен идеей «негативной архитектуры». Он рисовал не то, что есть, а то, чего нет. Он делал эскизы пустых фундаментов, на которых когда-то стояли дворцы, зарисовывал контуры улиц, которые теперь были просто тропинками в траве. Он создал серию почти абстрактных работ, посвященных архитектуре отсутствия.
Джулия же написала пронзительный очерк о городе-призраке, который продолжает жить в памяти людей. Она нашла потомков жителей разрушенного Кастро, которые до сих пор называли себя *castrensi* и передавали из поколения в поколение истории о былом величии своего города. Она написала о том, что можно разрушить камни, но нельзя разрушить память.
Их статья о Гротте ди Кастро, дополненная графикой Леонардо, снова вызвала восторг у Клаудио Винчи. *«Вы превзошли самих себя, — писал он. — Это уже не журналистика. Это что-то большее. Продолжайте».*.
И они продолжали. Они побывали в крошечной рыбацкой деревушке в Апулии, где до сих пор строили лодки по технологиям древних греков. Они забирались в горы Калабрии, чтобы найти заброшенную византийскую часовню с почти истлевшими фресками. Они жили в деревне в Сардинии, где женщины до сих пор ткали ковры с узорами, которым тысячи лет.
Каждое новое место было новой главой их собственной жизни. Они научились жить просто. Их «военный бюджет» и гонорары от Винчи не позволяли им роскоши, но им она и не была нужна. Они находили радость в простых вещах: в утреннем кофе на балконе с видом на горы, в пикнике с сыром и хлебом на обочине дороги, в долгих вечерних разговорах о работе и о жизни.
Они почти не вспоминали о своем прошлом. Мир синьора Бьянки-старшего казался далекой, чужой планетой, не имеющей к ним никакого отношения. Имя Марко больше ни разу не упоминалось. Он стал просто ошибкой молодости, уроком, который нужно было выучить, чтобы идти дальше.
Однажды вечером, когда они сидели на террасе маленького домика, снятого ими на Сицилии, с видом на дымящийся вдалеке вулкан Этна, Джулия посмотрела на Леонардо. Он был поглощен работой, дорисовывая какой-то сложный архитектурный узел. Он был одет в простую льняную рубашку, его волосы выгорели на солнце, лицо обветрилось. Он больше не был похож на того миланского «принца», которого она встретила в поезде. И она любила его так сильно, что у нее перехватило дыхание.
— Помнишь, — сказала она тихо, — в самом начале, на крыше у Алессандро, ты назвал наше путешествие «Тосканский эскиз»?
Он поднял голову от альбома и улыбнулся.
— Помню. Я тогда был таким пафосным идиотом.
— Нет, ты был прав, — возразила она. — Это действительно эскиз. Но он уже давно не только тосканский. Он стал эскизом всей Италии. И, мне кажется, — она сделала паузу, — это уже не просто эскиз. Это полноценная картина. Большая фреска, которую мы пишем вместе.
Леонардо отложил карандаш. Он подошел к ней и сел рядом, обняв ее за плечи. Они смотрели, как солнце садится в море, окрашивая небо в невероятные цвета.
— Это лучшая фреска, над которой я когда-либо работал, — сказал он. — И я готов писать ее до конца своей жизни.