Тот, что держит за руку

5 глава.

                                                                           5 глава.

Вся моя напускная бравада испаряется по мере приближения к дому, адреналин, бурливший в крови еще менее получаса назад, застывает уродливыми наростами вины и недоумения, как застывает после извержения огненная лава... Когда же я робко переступаю порог родительского дома (почти ненавидя себя за свои крадущиеся шаги), то силы словно и вовсе оставляют меня...

«Право слово, будь мужчиной!» одергиваю самого себя и в тот же момент пугаюсь собственного отражения в большом, во весь рост зеркале: глаза покрасневшие и ввалившиеся, как у заправского зомби, хоть в кино снимай без грима, волосы стоят чуть ли не дыбом... Провожу по ним ладонью, улыбнувшись своему зеркальному двойнику. «Хорош же из меня защитник униженных и оскорбленных, ничего не скажешь!»

В доме стоит странная гнетущая тишина, как в море перед штормом, и я с тоской думаю о том, что «шторма» мне по любому не избежать, поскольку о его приближении сообщает быстрый перестук женских каблучков, с каждой секундой лишь приближающийся... С усилием сдерживаю побуждение спрятаться за ближайшей кадкой с раскидистой пальмой!

– Мальчишка! – пеняю своему отражению в зеркале и, словно в очередной раз за день готовясь к Гераклову подвигу, разворачиваюсь с улыбкой на губах к спешащей по коридору женщине. – Мама... прекрасно выглядишь!

Моя мать, Грета Штальбергер, смеряет меня скептическим взглядом, словно перед ней полотно неизвестного художника, в ценности которого она сильно сомневается, а потом почти нежно интересуется:

– Ну и где ты пропадал, дорогой? Мы с отцом прождали тебя все утро... И, да, к слову, выглядишь ты отвратительно! Что случилось?

– Случилась вечеринка, мама, ты же знаешь, – я не перестаю улыбаться, зная по опыту, что смирение – лучшая тактика. – Мы с ребятами немного увлеклись, вот и все.

И я уж было надеюсь, что мне удастся избежать разговоров об утреннем инциденте, но тут матушка кладет руку на мою небритую щеку, покрытую с утра жесткой щетиной, и слегка проводит по ней пальцами, как делала это прежде в далеком детстве, когда от детской мягкости моей щеки у нее аж сердце замирало (она любит рассказывать мне об этом), а потом произносит:

– А вот Вероника сказала, что ваша вечеринка закончилась довольно рано... и вы даже успели выспаться, – с упреком. – Она, кстати, звонила узнать, как ты добрался до дома...

– Попался! – пытаюсь замаскировать разочарование напускной веселостью. – А почему это Вероника звонила тебе, а не мне? – кидаю как можно более беззаботно, хотя внутри побулькивает неожиданно вскипевшее раздражение.

– Может, потому что ты не брал трубку, и она испугалась худшего...

Это правда... Сам виноват.

– Да, да, виноват, сознаюсь... Просто кое-что, действительно, случилось, – приходится нехотя сознаться мне.

Уф, рассказывать маме о своих «подвигах» не хочется, ничего кроме насмешки меня тут не ждет. Она не бабушка... Но и смолчать невозможно...

– И что же такого важного случилось, дорогой, что ты пропустил из-за этого «нечто» воскресный завтрак? – мама подпускает металла в голос. – Я поняла бы, переусердствуй ты с алкоголем, но раз ты сел за руль, значит был достаточно трезв для этого, я права?

Тяжело вздыхаю – была ни была:

– Произошла авария, мама. Это и есть та самая причина, из-за которой мне пришлось задержаться сегодня...

– Ты попал в аварию? – вижу, как по лицу матери проносится волна беспокойства, и это беспокойство приятно мне, но та быстро берет себя в руки: все-таки сын стоит перед ней живой и невредимый...

– Не я, просто незнакомцы на дороге, – отвечаю спокойным голосом, – но я посчитал своим долгом убедиться в их благополучии... – И как бы оправдываясь: – Все произошло на моих глазах, а я все-таки врач. – Это звучит как детское оправдание, сам слышу это в собственном голосе. Права бабушка, пора становиться взрослее...

Мама между тем качает головой, мол, и откуда ты у нас такой взялся, сердобольный ягненочек, и озвучивает это так:

– Если станешь растрачивать себя на каждого незнакомца, Марк, то долго в больнице не выдержишь, – снова касается моей щеки в ободряющем, как я догадываюсь, жесте, а потом добавляет: – И давай договоримся, никакие незнакомцы не должны вставать между тобой и нами, твоими родителями, хорошо? Мы и без того редко можем собраться вместе и потому воскресные завтраки я считаю почти что священными...

– Я помню об этом: своеобразная воскресная служба семейства Штальбергер...

Мама улыбается.

– Именно так, дорогой. А теперь иди и приведи себя в порядок!

– Есть, капитан! – салютую матери рукой, чмокаю ее в густо пахнущую духами щеку и быстро бегу наверх в свою комнату.

Там с разбегу падаю на кровать и почти блаженно вздыхаю – сил на то, чтобы принять душ нет абсолютно, и я засыпаю прямо так, даже не успев раздеться...

Когда открываю глаза, предзакатное солнце, неестественно желтое и почти болезненное, ярко светит в эркерное окно моей комнаты, – значит проспал я часов шесть, не меньше, решаю, находясь еще в том пограничном состоянии между сном и явью, когда ты словно и сам не знаешь, где и зачем оказался...

Рядом на кровати вибрирует телефон – Вероника. Тянусь было ответить, но передумываю: в голове стоит туман, не хочется усиливать неприятные ощущения разговором с подругой. Она, наверняка, в бешенстве... Я игнорировал ее целый день. Усмехаюсь и стягиваю с себя футболку – возможно горячий душ поможет привести голову в порядок.