Тот, что держит за руку

18 глава

                                                                  Глава 18.

Амнезия.

Мелисса почти сразу же вспомнила тот вечер с греческим салатом и развлекательным телешоу, которое она так умело пародировала, – это было за неделю до нашей с Маттиасом аварии. То есть я забыла целую неделю, предшествующую данному событию... И доктор Хоффманн смеет утверждать, что это вполне обычное явление для пациентов с черепно-мозговой травмой, что это я еще легко отделалась (так и хочется сказать ему: «ха, а сами то вы пробовали учиться заново ходить да еще еле ворочать языком, словно запойный пьяница с картофелиной вместо языка»), мол, они и мечтать не могли, что я так скоро приду в себя да еще и начну восстанавливаться с такой поразительной скоростью.

Поразительная скорость – это последующие после моего пробуждения две мучительно длинных календарных недели, наполненных всевозможными процедурами по устранению патологического тонуса мышц конечностей, по улучшению баланса и равновесия, избавлению от тремора и слабости. Примерно на пятый день я смогла самостоятельно встать на ноги и сделать несколько шагов по палате под зорким наблюдением сестры Марты, опекающей меня с поразительной заботливостью, за день до того я смогла кое-как накормить себя супом, не пролив почти что ни капли (я радовалась тогда как ребенок!), а вчера вечером впервые заявила о себе маленькая, неизведанная жизнь, вопреки всему свившая уютное гнездышко под моим сердцем...

Это случилось в тот самый раз, когда Ёнас сидел на кровати, прильнув ко мне всем своим тоненьким, ивоподобным тельцем, по которому я так истосковалась, и утопив свою маханькую ладошку в моей материнской руке. Мелисса и Маттиас тоже были рядом... Я полюбила эти вечера, в которые вся моя семья собиралась подле меня, и мы вели «ниочемные» беседы по несколько часов кряду…

И вот мы снова сидим в моей палате, выслушиваем дневные отчеты каждого о минувшем дне, а потом я вдруг - или не вдруг? (до этого я как раз поймала на себе взгляд ярко-голубых глаз) – говорю:

– Помню голубое-голубое небо и яркокрылых бабочек... Никогда не встречала таких в реальности, и мне хотелось бы перенести их на бумагу. Думаю, снова начать рисовать, когда вернусь домой!

Так как мои слова никак не вяжутся с темой предыдущего разговора, то Мелисса одаривает меня недоуменным взглядом, а потом радостно восклицает:

– Это было бы чудесно! Мне всегда было грустно от мысли, что ты забросила рисование. - И уже более осторожным тоном добавляет: - Я недавно была на чердаке и смотрела твои картины.

– Правда? - улыбаюсь я дочери. - Они, верно, совсем запылились.

– Вовсе нет. Они были хорошо упакованы.

Мы некоторое время молчим, и я думаю о своих прошлых работах, в основном о пейзажах с морским колоритом, о чем думает Мелисса, я не знаю, а вот Маттиас выглядит совсем потерянным и каким-то уставшим, так что я тяну руку и кладу ладонь на его небритую щеку...

– Спасибо тебе, - шепчу я с искренним чувством. - Спасибо тебе, родной!

Произношу эти непривычные для меня слова – ну да, я не очень склонна к внешнему проявлению чувств – и вспоминаю, как впервые рассказала Марте про своих разноцветных бабочек и ванильно-фисташковые облака в мягком мареве утреннего тумана, и про голоса... вернее про один-единственный определенный Голос, который, как мне нынче мнится, только и смог вернуть меня обратно. Словно он был той единственной нитью, связывающей меня с реальным миром, моим страховочным тросом... моим уютным умиротворением.

– Люди правы, Марта, - сказала я ей тогда почти восторженным полушепотом, - пациенты в коме имеют определенную связь с окружающей их реальностью... Теперь я знаю это абсолютно определенно.

– Значит, бабочки, - хмыкает она, продолжая оправлять мою кровать. - А розовых единорогов вы там не встречали?

– Марта! - восклицаю в мнимом возмущении, хотя смех так и рвется наружу, подобно пузырькам газировки. - Ты мне не веришь. Думаешь, я все это выдумала, да?

– Вовсе нет, - она тоже улыбается, - просто ваше описание вполне подходит для детского сна о принцессах и единорогах... - И уже серьезнее добавляет: - А голос, ну, тот самый, который вы так красочно расписываете... какой он был? - и так и сверлит меня проницательным взглядом.

Мне сложно дать ему какую-либо конкретную характеристику: он скорее, как некое подсознательное воспоминание, чувство, если хотите, нежели простая сумма ничего не значащих для меня прилагательных, вроде «звонкий», «хриплый» либо, не знаю, «глубокий», например. Он просто Голос...

– Мужской, - произношу я наконец единственное более-менее неабстрактное его описание.

– Мужской, - повторяет Марта задумчиво, и мне мнится в этом некая тайная двусмысленность. Почему она так странно смотрит на меня? Кровь горячей волной приливает к моим щекам...

- Думаю, я была несправедлива к Маттиасу, - торопливо произношу я, - в последнее время перед аварией я постоянно укоряла его в холодности и отчужденности, мне казалось, он пренебрегает нами ради работы... говорила, что та значит для него намного больше, чем его собственные дети и жена. Теперь-то я понимаю, что ошибалась... Что только благодаря ему я и нахожусь здесь сегодня!

Марта слушает все с той же внимательной задумчивостью, от которой мне становится как-то не по себе. Меня пугает, что я не могу понять течение ее мыслей... ее эмоции. Странно.

– Значит этот голос принадлежал вашему мужу, Ханна? Я правильно вас понимаю?

– Именно, - откликаюсь все с той же горячностью. - Разве есть другие варианты?