Тот, что держит за руку

26 глава

                                                                          Глава 26.

Я и не представляла, что можно так тосковать по кому-либо: почти до физической боли, до ломоты во всем теле. До слез, которые так и просятся быть выплаканными, но все не приходят... Кажется, моя болезнь серьезнее, чем я могла только предположить. Рисовать и то не могу... Моя едва наметившаяся муза снова покинула меня.

– Уверена, что тебе не надо показаться доктору Хоффманну? – спрашивает Маттиас накануне утром. – Выглядишь не ахти как...

Эти слова задевают меня, как, впрочем, и любые его слова, произносимые в последнее время. Должно быть, это побочный эффект сторонней любви, той, что нынче окрашивает в розовые тона другой объект моего чувства. Значит ли это, что я больше не люблю своего мужа? Не знаю. Или не хочу знать...

– С доктором Хоффманном у меня свидание на следующей неделе, – язвлю я, не сдержавшись. – А сегодня визит к физиотерапевту. Хочешь сходить со мной? – пытаюсь смягчить свою резкость.

Маттиас потирает рукой внушительного вида бицепс и слегка хмурит лоб.

– Слушай, я бы с удовольствием, – тянет он нерешительно, – да только Марко...

– Марко? Тот самый, которому ты помогал чинить гаражную дверь? – боюсь это снова звучит довольно язвительно.

– Ну да, – собеседник, похоже, не замечает резкости тона, - тот самый Марко...

– У него снова дверь заклинило?

– Не, дверь мы починили... просто он просил заехать, выпить по парочке пива... в благодарность.

– А в прошлый раз вы не могли выпить?

– Так я на работу опаздывал, – виновато отзывается тот. А потом подходит и неловко, почти так же, как и на первом свидании, заключает меня в свои медвежьи объятия: – Ты что, сердишься, что ли, Ханна-Монтанна? Твои гормоны прямо монстры какие-то... Не спускай их на меня, ладно?

Его ласка приятна мне, хотя стотысячное упоминание моих «расшалившихся» гормонов заставляет быть несколько раздраженной. Не обними он меня сейчас – быть беде.

– Ты работаешь сегодня в «Адской колеснице»? – интересуюсь я у Маттиаса. Тот слегка напрягается – его мышцы так и сдавливают меня, словно каменные стенки древнего склепа. На меня накатывает приступ клаустрофобии, и я порывисто отстраняюсь... Он, к счастью, ничего не замечает, только снова морщит свой массивный лоб.

– Деньги нам бы не помешали, – мнется он, должно быть, побаиваясь новой реакции моих гормональных «монстров». – Но если ты не хочешь...

А я, действительно, не хочу? На самом деле мне абсолютно все равно: из двадцати моих проведенных дома послебольничных ночей, Маттиас провел в нашей постели лишь девять из них... и те, как будто бы на другой планете. Я умиротворяюще улыбаюсь:

– Ты прав, деньги нам не помешают. Спасибо за заботу о нас!

Лицо мужа становится почти фиолетовым от смущения. Он отводит глаза, быстро чмокает меня в губы и выскакивает из дома со скоростью пули... Кажется, моя похвала его напугала.

Я все еще тихонько посмеиваюсь, когда со стороны кухни доносится голос Мелиссы:

– А ведь он прав, ты выглядишь не ахти, мама, – голос этот звучит критически – дочь окидывает меня цепким взглядом. – И почти совсем не спишь ночами... Тебя что-то тревожит?

– Что, по-твоему, может меня тревожить? – пытаюсь свести все к шутке. – Разве тебе недостаточно моего круглого живота? Твоя сестренка жуткая непоседа, – и уже тише, – а днем мне спится лучше. Вот и все.

Она мне не верит и смотрит так всепонимающе, что мне даже делается чуточку не по себе.

– Так значит ваша очередная размолвка с Марком тут не при чем? – Мелисса прищуривает глаза. – Он уже неделю здесь не появляется и, похоже, больше и не появится. Ты его прогнала, так что ли?

– Что за нелепость, Мелисса, – наигранно веселюсь я. – Никакой размолвки между нами не было... и никого я, как ты выразилась, не прогоняла. С какой стати, скажи на милость, я должна была вообще это делать?

– Это ты мне скажи, что у вас случилось в тот день, когда я застала вас вместе... Я не дура, мама. Вы тогда напрочь разругались... Я же вижу.

– Ничего ты не видишь! – не выдерживаю вдруг я, чувствуя, как вскипают во мне те самые невыплаканные слезы. – И не придумывай то, чего нет, слышишь меня?

– Я-то прекрасно все слышу... и на зрение тоже не жалуюсь, – она складывает руки на груди, – а вот некоторые, – драматическая многозначительная пауза, – настолько слепы и глухи, что дальше собственного носа ничего не замечают!

После этого она срывается с места, подхватывая на ходу школьный рюкзак, и тоже выскакивает за дверь со скоростью все той же револьверной пули...

– Мелисса Вебер! – кричу я ей вслед. – Не смей так со мной разговаривать, дерзкая девчонка.

Но слова мои плющатся о захлопнувшуюся дверь и мертвыми падают у порога.

– Мелисса... Мелисса, – повторяю убитым голосом, но отвечает мне лишь звенящая тишина опустевшего дома. И тогда я закрываю лицо руками и даю наконец-то волю колючим, но облегчающим боль слезам, которые прорываются почти рычащими, дикими всхлипами. И я без сил падаю на кровать, продолжая исторгать из себя тоску и отчаяние, боль и томление, которые отравляют каждую клеточку моего тела... Уж лучше бы я и вовсе никогда не приходила в себя! Лучше бы оставалась там, в коме...

Там мне было по-настоящему хорошо!