Тот, кого не отпевали

Глава первая. Тело у алтаря

Мертвецы, как правило, молчат. Этот — кричал.

Не горлом, разумеется. Горло его было располосовано от уха до уха, и крови натекло столько, что каменные плиты церкви Святого Симеона сделались чёрными, будто их облили дёгтем. Кричало его лицо — искажённое такой мукой, словно он узрел нечто худшее, чем собственную смерть. Кричали руки — одна вцепилась в край алтарной пелены, другая прижимала к груди конверт, запечатанный красным воском.

Я стоял в трёх шагах от тела и чувствовал, как холод февральского утра пробирается под шинель, под кафтан, под сорочку — до самых костей. Но дрожал я не от холода.

— Не подходите ближе, — сказал отец Варсонофий. Голос его был тих, однако в этой тишине звенела сталь. — Сие место осквернено.

Священник стоял у колонны, сцепив руки, и губы его шевелились в беззвучной молитве. Крупный, грузный, с бородой, в которой седина ещё боролась с чернотой, он казался изваянием из тёмного камня. Только глаза выдавали — бегали, метались, не могли остановиться ни на мне, ни на трупе, ни на чём-либо вообще.

— Кто он? — спросил я.

— Не ведаю.

— Когда нашли?

— На рассвете. Сторож отпирал двери к заутрене.

— Сторож где?

— Отослан. Не след ему...

Отец Варсонофий осёкся, и я понял, что он хотел сказать: «Не след ему видеть». Но сторож уже видел. И я видел. И скоро увидит весь Петербург — слухи в этом городе распространяются быстрее, чем чума.

Я шагнул к телу, проигнорировав предостережение священника. В конце концов, меня за тем и прислали — коллежский регистратор при Тайной экспедиции, мелкая сошка, но с полномочиями осматривать трупы, когда их находят в местах, беспокоящих начальство. А труп в церкви, у самого алтаря — это беспокоит начальство чрезвычайно.

Покойнику было лет сорок — сорок пять. Одет дорого: кафтан тёмно-зелёного бархата, жилет с серебряным шитьём, чулки шёлковые, башмаки с пряжками. Перстень на левой руке — массивный, с чёрным камнем. Парик отсутствовал, и собственные волосы мертвеца, каштановые с проседью, были коротко острижены на манер, который я видел у отставных военных.

Лицо... Лицо я запомню до конца своих дней. Не из-за раны — раны я навидался. Из-за выражения. Рот открыт в беззвучном крике, глаза вытаращены, на лбу залегла складка такого ужаса, будто умирающий глядел в лицо самому Сатане.

А может, и глядел.

Я присел на корточки, стараясь не вступить в кровь. Конверт в руке мертвеца был зажат крепко — пришлось разгибать уже окоченевшие пальцы. Воск на печати треснул, но символ ещё читался: якорь, обвитый змеёй.

Купеческий знак? Родовой герб? Я не узнавал.

— Его не будут отпевать, — раздался голос отца Варсонофия за моей спиной. Теперь в нём была не сталь — свинец. — Вы должны это понять сразу, сударь. Что бы вы ни выяснили, кем бы он ни оказался — церковного погребения не будет.

Я обернулся.

— Почему?

Священник смотрел куда-то сквозь меня, и губы его снова зашевелились.

— Потому что он уже был мёртв, — прошептал отец Варсонофий. — Когда вошёл сюда — он уже был мёртв.