Тот, кого я дождалась. Новая жизнь.

Дары

Пробуждение наше было ленивым и неспешным. Я лежала, не открывая глаз, и слушала свое тело. Оно говорило со мной на незнакомом языке, и было это столь непривычно — ощущать себя Женщиной. Я не понаслышке ведала, как ноют и жалуются мышцы после воинских занятий, как ломит тело на другой день после тяжелого труда. Сейчас же в каждой жилочке жила иная, неведомая прежде истома.

Хотелось по-кошачьи потянуться, находя в том новую усладу, да я боялась пошевелиться — рука мужа приятной тяжестью лежала у меня под грудью, мерное дыхание шевелило волосы на затылке…

Он спал. Крепко, спокойно.

 Голой спиной я ощущала его жаркое тело, тесно прижатое ко мне. Нахлынули волной воспоминания о прошедшей ночи, вновь заставляя петь каждую частичку плоти, наполняя кровь тягучей радостью сбывшейся любви.

На дворе уже давно было утро. В щель под дверью пробивался яркий утренний свет. А он все спал… Впервые не пробудился по своему обыкновению ни свет ни заря. Верно, оттого, что было ему хорошо…

Не высказать словами, каким ликующим счастьем полнилось все во мне, и я лежала тихонько, не смея потревожить его сон. Правду молвить — я одновременно желала его пробуждения, ждала… И заранее отчаянно смущалась.

Вот наконец пошевелился, вздохнул… Рука сдвинулась выше на моей груди. Прижал к себе крепче, зарываясь лицом в волосы…

Выдохнул низко и протяжно, сонно пробормотал:

— Мммм… амата… омния меус…

Тело немедленно ответило на ласку, стремясь навстречу, прося еще… шея сама собой призывно изогнулась, и тут же получила желаемое…

Я была смущена до крайности тем, что творилось со мной. В самых смелых мечтах я никогда не могла представить, что будет это так… И теперь дивилась безмерно — тело мое будто жило отныне своей, отдельной жизнью, бесстыдно и радостно отвечая на требовательную ласку мужских рук, млея и томясь, ненасытно прося еще…

С изумлением я зрила себя словно со стороны. Никогда прежде не знала я этого чувства, что пронизывало ныне все мое естество. И было это восхитительно и непривычно. Так правильно. Так единственно верно. И внезапное это осознание вдруг взволновало меня необыкновенно… Я силилась охватить рассудком теснившие грудь чувства, вылить в ясную мысль, самой с собой разобраться. Мало-помалу мне это удалось.

Было так, будто что-то во мне, долго недужившее, наконец выправилось, установилось ладно на свое место, собралось воедино. Будто жила я прежде навыворот, а теперь вправила выбитые суставы и косточки, стала цельной…

Я все прислушивалась к себе, снова и снова недоверчиво вопрошая — да не приблазнилось ли от счастья?.. Но тело, будто обретшее внятный женский голос, раз за разом явственно отвечало — въяве было все. Истинно так свершилось.

Значит, вот оно как бывает … С любимым-то мужем.

Хриплый шепот пощекотал ухо, прервал мои мысли:

— Сладко ли спалось, водимая?

Кровь бросилась в лицо. Я зажмурилась, потерлась щекой о его плечо.

— Слаще не бывает, — смущенно отмолвила. А то сам не знает.

— Вот и я разоспался… Уж так любо подле тебя, — улыбнулся тепло, дразня жесткими усами нежную кожу у шеи.

Красная рубаха ладно облекла тело, праздничным ярким цветом радуя глаз. Вот и пришел черед заветного убора. Жемчужная кика ждала на чурбачке, матово поблескивая в полутьме клети молочной белизной. Я все ощупывала голову, проверяя, не криво ли надела. Повернулась к мужу — погляди, ладно ли села?.. Он глянул, кивнул, провел рукой по моей щеке да и схватил вдруг в охапку, оторвал от земли, я только ойкнуть успела…

Из клети он вынес меня на руках. Когда растворилась дверь, яркий утренний свет хлынул внутрь, заставил зажмуриться, спрятать лицо на его плече…

Солнечный день встречал нас ликующим сиянием, и мне верилось, что это добрый знак. Что и наша новая жизнь, начинающаяся прямо сейчас, будет счастливой.

Он пронес меня по двору. Все так же на руках вплыла я в наше новое жилище. Молодую жену муж переносит через порог — границу миров, так невеста, прежде чужая в этом мире, становится своей. И хоть я давно была здесь своей, а пренебрегать старым обычаем воевода не захотел. Ради меня нарочно старался, и надо ли говорить, сколь люба сердцу была мне его забота.

Там поджидал меня еще один подарок. Такой, что я только рот раскрыла да так и застыла в немом изумлении.

Стояли на чистом полу четыре крепких столба, два коротких спереди и два почти что в человеческий рост позади. От тех, что повыше, выдавались вперед тесаные брусья, и поверху были в них проделаны полукруглые выемки. Лежали в тех выемках гладко струганные поперечные жердочки, с которых свисали знакомые коромысла. Привешенные к ним длинные, во всю ширину стана, нитченки не узнать было, конечно, тоже нельзя. А ширины той было мало не добрый аршин!.. Это ж какая справная тканина выйдет… Меж столбами были прилажены два деревянных вала, и мне уже не надо было объяснять, для чего: на дальнем — вязать нити основы, на ближнем — верно, сотканное полотно навивать…

Ошибиться было нельзя. Это был ткацкий стан. Но какой! Таких у нас не знали.

Дома нити основы мы вязали об гвоздь, вбитый в стену, а другим концом пропускали в дощечку в локоть длиной, крепили веревками к поясу, завязывая за спиной. Бердо и коромысла с нитченками прямо к матице подвешивали, так и ткали. Такую работу вдруг не бросишь, не оставишь, не уйдешь второпях, не закрепив как следует.

Тут же все сделано было нарочно — работай с удобством, не боясь в любое время оставить работу и уйти, коли по делу какому придется отлучиться. Не отвяжется ничего, не сместится, не распустится. Все добротное, крепко слаженное умелыми руками, смекалистой мыслью придумано. Как есть, аккурат для меня сработанное. Жене воеводы в самый раз.

Верно, о таких кроснах баяла мне Велета. Еще девочкой, живя у княгини в Старой Ладоге, она видела, как та ткала на большом хитроумном стане. Я пробовала разузнать, как выглядел да как работал. Велета не умела обьяснить внятно всего устройства, но мне показалось — выходило похоже на то, как мы ткали дома. Понятное дело, мудреней всяко. С наскоку не выйдет, приноровиться надобно. Я еще мечтала тогда — доведись мне, уж я бы не отошла, покуда не выспросила всего! Денно и нощно сидела бы, с тайной мыслью соткать единственному рубашку… Непростую, с узором, моими руками браным… Тогда-то я только вздохнула тоскливо, скрывая давнюю печаль. А нынче — вот, диво дивное в горнице моей стоит.