Тот, кого я дождалась. Новая жизнь.

Жених и невеста

 Надобно теперь и про Злую Березу молвить. Вернее, про то, что от нее осталось... Я вышла за тын посмотреть и нашла, что пень необьятного дерева в аршин высотой был весь залит весенними светлыми слезами: проснулись после зимы могучие корни и погнали вверх упрямую жизнь… Я стояла молча, гладя шершавую белую кору, безмолвно благодаря непокорное древо, и в носу уже вовсю щипало и комок рос в горле, мешая глотать. Воевода нашел меня там, подошел посмотреть. Остановился молча рядом, положил тяжелую руку на плечо. Послышался мне вздох или приблазнилось?.. Я подняла на него глаза. Лицо его было задумчиво и чуть печально, будто прежний Мстивой вернулся и смотрел нездешним затуманенным взглядом куда-то далеко и словно бы сквозь меня. Я прижалась щекой к его руке. Подумалось – вон дерево плачет… А он… Страшно было вспомнить, каким он был в те последние месяцы перед Самхейном. Будто неживой уже ходил, словно бы через силу заставляя себя двигаться и дышать... И заново кольнуло в сердце минувшей виной – а я-то, дура девка, еще с Хауком к нему подступила, ой мне…

Он перевел взгляд на меня, приметил стоявшие в глазах слезы и нахмурился:

- Плачешь почто?

Я помотала головой и сложила непослушные губы в улыбку. Голос предательски дрогнул:

- Припомнила, как тебя тут… - махнула рукой и умолкла, не договорила. Сглотнула с усилием, прогоняя слезы:

- Минуло уж…

Он приобнял меня за плечи, и я продолжала уже спокойнее:

- Милонега-то на нашем буевище схоронили… Пойдем ? И дедушке поклонюсь напоследок…

Он молча кивнул, и мы пошли.

      Я отвела его на дедов курган. Поклонились в очередь моим мертвым, и Милонегу- Гренделю, отдавшему жизнь за побратима. Кабы не он, как знать, быть бы живу воеводе … Довелось же ему найти последнее пристанище не где-нибудь, на нашем буевище... Вот так живешь и не ведаешь, в каких краях, ближних ли, дальних, суждено буйну головушку сложить, в какую землицу лечь...

       Вождь расстелил на земле свой кожаный плащ и мы присели с ним возле дедова кургана, меж голых еще рябин, на сухом пригорке с едва пробивающейся редкой молоденькой травкой. Вешнее солнышко ласково глядело с ясного небосвода, будто тоже радуясь за нас. Я развернула чистую тряпицу с принесенным угощением: румяные пирожки и нарезанные крупными ломтями наши с ним короваи, я нарочно захватила с расчетом, чтобы и мертвым нашим оставить. Мертвые любят, когда живые едят и пьют у могил. Поди, пробудились уж теперь после тяжкого зимнего сна, как и все живое в лесу, и слышат в чуткой дреме всех, кто приходит проведать их... Мы сидели с ним молча, не спеша ели. Вкусны были пышные короваи, удались на славу, да и пирожки печь выходило у меня всегда справно. Я не сказывала вслух о том, но сердце замирало от мысли - вот и пришла я к тебе, дедушка, с будущим мужем. Неспроста одежа твоя ему заступой и подмогой послужила, диво, как впору пришлась тогда... Да и громовое колесо Перуново, дедушкин подарок, носил он с тех пор, не снимая. Так вдуматься - как занятно все плелось-заплеталось одно к одному, возьмешься - нарочно не вдруг придумаешь. Да. Жизнь-то порой чуднее всяких небылиц бывает...

      В лицо пахнуло легким дуновением ветерка, я подняла глаза и вдруг увидела бабочку - крушинницу, порхавшую над плечом воеводы. Он проследил мой удивленный взгляд и повернул голову посмотреть. Бабочка покружила еще и наконец села ему на рукав пониже плеча. У нее были желтые крылышки с четырьмя огненно-красными пятнами, по одному на каждом крыле. Откуда ей было взяться сейчас, рано еще... Меня как толкнули - так это же дедушка мне знак подал, будущему зятю благословение свое явил. Недаром в народе поверье живет - души умерших являются живым порой в виде таких вот бабочек, а уж рядом с курганом-то - ничего удивительного. Воевода тоже, конечно, понял, посмотрел на меня и осторожно поднял руку с сидевшей легкокрылой красавицей, протянул ко мне. Я поднесла руку, наши пальцы соприкоснулись, и бабочка вспорхнула с его руки и опустилась на мою ладонь, щекоча невесомыми лапками. Подрагивали яркие крылышки, то складываясь, то раскрываясь и являя себя во всей красе. Я подняла глаза на воеводу. Он смотрел на нежданную гостью и улыбался моей любимой, легкой, будто издалека идущей улыбкой, от которой все черты его невыразимо смягчались и появлялась на щеке милая ямочка, которую мне нестерпимо хотелось поцеловать.

      Бабочка пробыла с нами все время, покуда поминали мертвых, все кружила вокруг, перелетая от меня к нему. А когда поднялись уходить и поклонились напослед могилам, полетела следом, провожая нас до опушки. Там мы остановились, и она села еще раз на протянутые ладони, а потом вспорхнула и будто исчезла, словно и не было ее... Я поклонилась в последний раз родным могилам, и в груди было горячо.

       Мы шли молча, и я вела его знакомым путем к заветной красавице елочке. Как было не проведать подруженьку верную, что опасла от смерти в ту страшную ночь, сберегла его для меня. Поклониться ей, поблагодарить от сердца да попрощаться... когда еще теперь приеду, как знать.

       Радость- елочка встретила нас приветливо, качнула величаво зеленым плащом. Я потянула воеводу за собой и нырнула под плотный шатер, под развесистые зеленые лапы... Я вспоминала, как лежала тут когда-то давно, глотая слезы, борясь с отчаянным желанием закричать на весь лес, позвать его... И ведь пришел! На следущее же утро пришел... Будто и впрямь услышал мой зов. И как узнала в нем наконец Того, кого ждала, здесь, под елкой, когда глянул на меня глазами из моих снов, израненный, уже умирающий, почти из-за края... Я прижалась к нему, спрятала голову на его груди. Было мне тепло и сладко. И я не знала большего счастья, чем сидеть подле него, в могучих объятьях ласковых рук, малым птенчиком под сильным крылом, и тонуть в светлых омутах любимых глаз...
 

***

      Что до хвори моей женской, деваться было некуда - пошла я к матери со своей бедой. Та заохала, призадумалась крепко, да так и развела виновато руками:

- Слыхала я, есть травка одна сильная, доченька... Да не умею ни сказать, где растет, ни какова с виду, уж прости ты меня. Жизнь прожила, а не надобна была, от людей только знаю...

      Я вздохнула. Мать обняла меня за плечи и стала нашептывать на ушко - мол, замуж выйдешь, лучше мужа-то никто и не вылечит. Подожди чуток да не тревожься, свадьба скоро, глядишь - все само и наладится. Я только краснела и больше отмалчивалась. Да и что тут скажешь.

      Сдумала я у матери Яруна ответа искать, ей-то всяко лучше нашего ведомо в таком деле снадобье. Только как было к славной женщине попасть, вождю про то не сказывая? К Яруну-то за болото не ближний путь. Как ни крути, пришлось бы рассказывать ему все как на духу. А я, правду молвить, все тянула, таилась от него, все надеялась... Сором-то какой!.. в таком страхе девке, да еще невесте, признаваться...

       Ярун с Велетой в аккурат на следующий день собрались проведать родных, вот я и решилась. Шепнула побратиму на ушко – мол, кланяйся матери земно от меня да проси, чтоб к нам заглянула, нужда есть великая совета ее испросить. Ему можно, он не выдаст.

      Добрая женщина откликнулась, пришла. Выслушала меня, покивала, подумала да так речь повела:

- Есть такая травушка, ох и сильная, для немочи твоей как раз потребна. Прозывают ее - заячья соль, а еще боровинка. Собирать ее надобно месяцем липнем, как зацветает. А еще лучше поздней осенью, да тебе-то, вижу, ждать недосуг. Ты вот как сделай - как липень настанет, коли будет еще нужда, иди в лес, да в сухом бору ищи. А найти ее легко – стебелек –то невысокий, в две ладони высоты, а с него гроздьями свисают будто колокольчики малые с язычками, и цвету все белесого, зеленоватого. По четыре листа кругом стебелька растут, а бывают и по три…

      Все поведала мне, и как сушить, и как пить потом. Не раз повторила, проверяя, верно ли запомнила. И напослед остерегла – смотри не перепутай, как заваривать, трава-то сильная, коли больше потребного выпьешь, кабы худа заместо добра не было.