Тот, кого я дождалась. Новая жизнь.

Черемуха в цвету

      До свадьбы оставалось всего ничего. Вождь назначил сроку неделю, брата названого ждал, надеялся, успеет. Гуннар сказывал, собирался воевода белозерский пожаловать к брату на свадьбу, как обещал, да дела неотложные задержали, не то сам бы уже здесь был. Немирье с князем Вадимом все лютее становилось, рать пошла с новогородцами нешуточная. Дошли до нас вести, будто вершились в лесах ладожских дела страшные этой весной… В такое время лихое не отлучишься надолго. Вот и прислал Вольгаст урманина вперед себя нарочно, подарок обещанный передать. Тому что — было бы где поторговать, да и как не услужить правой руке господина Рюрика.

      Про кику… Молвить надобно особо. Увидал ее воевода на том самом торгу, после памятного моего ранения, когда поневолил новогородцев за нами в Нету идти. Покуда я в клети сидела, случился у побратимов откровенный разговор. Открыл душу брату воевода, поведал про муку сердечную… Тот, по правде сказать, и сам почуял — неладное с вождем творится. Говорила уже, водилось между ними разумение особое, где и слова не нужны.

      С тех пор вот, сказывал, повадилась сниться ему в кике этой, будто наваждение какое. Не раз и не два было. Против воли и разума, и пересилить не мог упрямого сердца хотение, сколь ни старался… Нынче-то вольно было ему шутить да посмеиваться — почто, мол, мучила, и без того худо было — ни взглянуть толком, ни слова доброго молвить не мог… А тогда не до шуток стало вовсе. Мне же все чудился отголосок пережитого страдания, и веяло холодом всякий раз, как вспоминала решимость свою тогдашнюю уйти из дружины… Как мучилась тогда, металась, места себе не находила, тоскуя… А он вот — рядом ходил, больше моего умирая… Помыслить жутко — не будь меня в том последнем походе, остался бы под Злой Березой, ушел неузнанным… Разминулись бы навсегда.

      От таких дум больно сжималось в груди. Я брала его руку, прижималась щекой к твердой ладони, впитывая ее тепло, и счастливо вздыхала — живой, рядом. Вьяве все…

      Надобно молвить, в последнее время вождь не упускал случая проверить, достаточно ли крепко я держусь в седле. Пускал меня ездить по двору и вдоль крепости, сам при этом далеко, конечно, не отходил. Зорко следил за каждым движением. Беспокойство его было напрасно — Марах совершенно привык ко мне, встречал приветливым фырканьем всякий раз, тыкался в руки за угощением. Умный конь смирно носил меня, ни разу не ослушавшись неловких понуканий. Понемногу я и сама осмелела и уже не боялась свалиться. Полюбила ездить верхом.

      После того, как я доверила воеводе свою кручину, на душе сделалось спокойно и легко, и я неожиданно ощутила небывалый прилив сил. Оставила тревожиться о хвори своей, поверив вполне — будет все хорошо. А может, мне просто очень хотелось верить…

      Родившаяся в сердце радость просилась наружу, звала снова трудить тело до веселого жара. Кто-то другой привычно ворчал — след бы о девичьем думать, к свадьбе готовиться. Я готовилась. Дошивала свадебный наряд, придирчиво проверяя, все ли ладно. Но и от занятий отказаться не могла — урывала хоть малое время от хлопот и снова прыгала с мечом по двору, гоняла Твердяту. Ловила на себе пристальный взгляд любимых глаз и, краснея, тайно трепетала от мыслей, что на уме у всякой девушки накануне свадьбы…

      Поутру воевода вывел Мараха и подошел спросить, поеду ли с ним. Я обрадовалась, принялась гадать — что задумал? Припомнить так-то, давненько уж не ездили вместе. Мужские порты были на мне, меч хотела было оставить, да потом раздумала — поленилась идти в избу. Так, оружной, разгоряченная и взволнованная, взгромоздилась я на широкую конскую спину. Воевода поднялся в седло позади меня, я тронула поводья… Выехали за ворота и тут он неожиданно спросил — куда поедем-то? И усмехнулся — вези куда любо. Я будто только того и ждала — недолго думая, повернула на знакомую тропу, к лесному озеру.

      Как у нас речь о свадьбе зашла, так, странное дело, — меня потянуло вновь навестить мою черемуху. Отчего-то важно сделалось успеть до свадьбы, поглядеть, взялась ли цвести подле выворотня?..

      На землю пали весенние холода. Те, что бывают в месяце травне, когда приходит пора черемухе наряжаться в белые праздничные одежды. Поникнув крупными кистями, щедро льют ее цветки пьянящий запах. Висит в стылом воздухе густое душистое облако, долго вдыхать — захмелеешь, голова кругом пойдет… А издали взглянешь, и покажется, будто выпал снег на зеленые заросли… В народе примечают — коли обильное выдалось цветение, жди дождливого лета.

      Черемуха моя была вся усыпана сладко пахнущими белопенными гроздьями. Обрадованная, я присела рядом — полюбоваться. На новом-то месте куда пышнее расцвела!.. Стояло деревце на загляденье, радуя глаз нежной девичьей красой. Словно невеста в нарядном платье, ладно убранная к приходу жениха.

      Оглянуться не успеешь — пробегут деньки, всего-то и осталось их по пальцам перечесть. Сегодня да завтра… А там придет час, стоять и мне так же, с замиранием сердца ожидая, чтоб поскорее свершилось таинство…

      Молодой побег у выворотня вытянулся пуще прежнего, выпустил клейкие светло-зеленые листочки, зубчатые по краям. Так вот кем было прежде страшилище! Теперь-то как не признать. Вырастет светлая береза и станет выше моей черемухи…

      И так хорошо сделалось на сердце, такая радость сошла в душу…

      Я подняла голову. Воевода стоял рядом и смотрел молча. Перевел на меня глаза… И такое особенное было у него лицо… Удивленное и оттого непривычное. Полное тихой радости, исподволь проступающей в слегка изогнутых уголках губ, в чуть приподнятых бровях. В особой, мягкой задумчивости, столь красящей суровые черты. Глянула и засмотрелась… глаз не отвести.

      Он негромко промолвил:

— Стало быть, ты черемуху пересадила…

      Я кивнула. И объяснять не пришлось. Сам понял… Он многое понимал без слов.

      Мы сидели на поваленном дереве и я рассказывала ему, как подслушала тогда нечаянно его разговор с Хагеном. Как уверилась, что говорил о Голубе… Как до одури боялась быть обнаруженной, мысля, что осерчает на меня за невольное присутствие, не поверит…

      Я кончила и замолкла. Он тоже молчал какое-то время. Потом задумчиво протянул:

— Подслушивала, значит…

      Обнял за плечи бережно и крепко, привлек к себе… Я притихла от странного предчувствия. И не ошиблась.

      Вкрадчивый шепот пощекотал ухо, пустил мурашки по спине, обволок тягучей пеленой:

— А знаешь ли, что сотворить с тобой могу за это?..

      Жарко, сладко и страшно сделалось мне одновременно, и что-то толкнуло прочь из-под горячей тяжелой руки. Я быстро вскочила на ноги, он не успел удержать. Пальцы сами оплели черен меча, и с языка слетело запальчивое:

— Поймай сперва!

       Я стояла перед ним с мечом наизготове, и с немалым удивлением зрила саму себя со стороны. Незнамо откуда взявшееся шальное веселье охватило меня. Ярая радость хлынула по жилам, и мне даже казалось — рука, сжимавшая меч, подрагивала от нетерпения. Или от страха?..

      Кто-то другой внутри меня дивился и не мог поверить — да не спятила ли ты, девка? Неужто шутить с ним взялась взаправду?.. Смотри, допросишься…

      Родившаяся смелая удаль толкала вперед — а что!.. Допрежь перед ним не пятилась, теперь и подавно не отступлю! В шутку ли, всерьез…

      А кто-то другой все не унимался, испуганно нашептывал — прежде-то от отчания лезла, куда не пускали, а нынче почто дразнить взялась? Нешто взаправду узнать захотела, чем грозился?..

      Я сглотнула и тряхнула головой, прогоняя эту мысль. Пошучу и я с ним, авось не осерчает!

      Какое-то время он продолжал спокойно сидеть, усмехаясь и щуря глаза, будто нарочно дразня меня в ответ. Потом медленно, нарочито лениво поднялся, так же обманчиво неторопливо взялся за рукоять Спаты… Сверкнул золотистой молнией знаменитый клинок, вылетев из ножен с невидимой глазу быстротой!

      Он принял мой вызов.

      Мы закружились по поляне. Я немедленно вспомнила и Посвящение, и как он гонял меня летось на островке, уча не всякому доверять… Нынче он играл со мной, забавляясь. Ни дать ни взять сытый кот с мышкой. Легко уходя от моих ударов, он понемногу теснил меня к краю поляны, туда, где стояли высокие величавые ели, касаясь зелеными плащами молодой травы.

      Я нападала и оборонялась яростно и весело. Конечно, у меня и в мыслях не было ранить его всерьез. Желалось раззадорить его, чтобы не просто защищался, но снова принялся учить меня, как тогда …

      В который раз я кинулась вперед… и не успела понять, что произошло — воевода невидимым ловким движением выбил меч их моих рук. Меч отлетел в сторону. Я, оставшись безоружной, не успела даже моргнуть. Варяг стремительно шагнул вперед и в следующий миг уже крепко прижимал меня к себе за пояс, и руки мои оказались заломлены за спину. Поймал кот мышку! Я задрала голову кверху, взьерошенная и задыхающаяся — он глядел на меня сверху вниз и знай себе посмеивался. Я дернулась что было силы, но куда там — вырваться из стальных обьятий было невозможно. Смех сказать — вырваться! Как я ни напрягалась, а не сдвинулась ни на волосок.

      Он смотрел, улыбаясь, как я трепыхалась беспомощно в его руках. Потом усмехнулся и вполголоса сказал, словно прозвучал вдалеке приглушенный раскат грома — нестрашно вроде, а сердце екает:

— Гляди, девка, моя станешь, волюшка-то кончится… Не боишься?

      Я смотрела на него во все глаза, едва не открыв рот от изумления и не вполне разумея, что говорит. До того слова эти не вязались в уме с его извечным — не неволить, что сейчас я не сразу взяла в толк — да шутит же, нарочно подначивает…

      Веселые искры плясали в серых глазах, будто обведенных угольком, и морщинки в углах глаз расходились смешливыми лучиками. Но мне отчего-то вдруг стало не смешно. Не от того, что усомнилась в нем — не могло того быть взаправду, чтобы поневолил, я знала это наверняка. Внезапно и очень явственно я поняла — вся моя гордая прежняя воля рассыпается в прах перед единственным желанием: напоить любовью, отдать себя… отогреть, окутать лаской исстрадавшуюся душу…

      Я смотрела в его склоненное ко мне лицо. Волнистые пряди волос упали вниз по щекам. Любимые уста улыбались, маняще и немного грустно, как он один и умел…

      Я потянулась к нему и он наклонился ближе, ослабил хватку. Я смогла высвободить руки. Притянула к себе его голову, приподнялась повыше… и сама жадно припала губами к его губам.

      Он содрогнулся всем телом, и Спата, которую он еще держал в руке, упала с глухим стуком на землю позади меня. Кованые пальцы сжались, почти причинив мне боль.

      Словно тяжелая волна прибоя ударила меня и потащила, сбила с ног…

      Не помня себя, я целовала его, захмелев от собственной смелости. Струилось по жилам и билось в каждой частице плоти обжигающее — люблю, люблю…

      Я шептала исступленно, обхватив его лицо обеими руками и задыхаясь между горячими поцелуями:

— Бренн… Бренн… я люблю тебя… люблю… люблю…

      Что-то сделалось с ним и он глухо застонал в ответ, лицо исказилось мукой, будто от боли… Сомкнулись могучие руки, притиснули к жестокой груди с отчаянной силой… Все мое тело обьял неистовый огонь и перед глазами поплыли круги.

      Он целовал меня так, словно пил из моих губ живительную влагу жизни и никак не мог напиться…

      Мы оба задыхались. Он поднял меня легко, и я вцепилась в сильные плечи, обняла что было сил. Прижалась щекой к щеке, то ли всхлипывая, то ли хватая ртом воздух…

      И замерла, внезапно ощутив…

      Он дрожал.

      Дрожал всем телом и дышал так, будто едва мог сдержать слезы.

      Твердый.

      Сильный.

      Единственный.

      Такой любимый…

      Беззащитный передо мной…

      Со стоном сжал крепче, словно силясь унять дрожь.

      Заговорил по-галатски…

      Я не разбирала слов. Будто пьяная, живя лишь этим голосом, прерывистым горячим шепотом… Я хотела слушать его вечно.

      Он опустил меня на землю. Отвел с трудом мои руки, отстранился, почти отрывая меня от себя… и вдруг снова быстро и крепко поцеловал.

      Отвернулся, поднял с земли Спату. Обтер клинок бережно и убрал в ножны.

      Непреодолимая сила толкнула меня вперед. Я обняла его сзади, прижалась щекой к спине…

      Я не могла прожить без него ни единого мига. Я не могла дышать, не касаясь его…

      Он вздрогнул. Шершавые ладони медленно накрыли мои и замерли…

      Два сердца стучали, успокаиваясь… Две души слышали друг друга.

      …Солнце косыми лучами пробивалось через изумрудные ветви и бесчисленными золотыми пятнами расцвечивало яркую весеннюю зелень.

      Мы возвращались в крепость. Воевода правил конем сам.

      Я сидела, расслабленно прислонившись спиной к его груди и откинув голову ему на плечо, и смотрела на пляску света и тени в путанице ветвей.

      И безмолвие между нами было красноречивее тысячи слов.