Тот, кто пьёт мои слезы

3 глава

Следующее утро началось с той же ледяной точности. Горничная с её безжизненным взглядом, напиток с горьковатым послевкусием, новое платье — на этот раз глубокого индиго, словно цвет ночи перед рассветом. Я выпила, поела нечто, похожее на жаркое, но с непонятным мясом, переоделась и встала перед зеркалом, чтобы привести в порядок прическу. Темные волосы послушно складывались в высокую прическу. Пряди одна за другой вплетались в узор, проскальзывая между пальцами.

Из ниоткуда появившаяся служанка подала шпильку из блестящего металла. Кажется, я уже начинаю привыкать к странным жителям замка.

Ещё раз посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела девушка двадцати шести лет с уставшим взглядом кристально-голубых глаз, необычайно красивых, как часто говорили мне поклонники. Пухлые губы, немного бледные, маленький прямой нос, едва заметная морщинка между бровей. Пожалуй, я слишком много хмурюсь. Под глазами синеватые круги, свидетельствующие о бессонных ночах из-за работы. Последние десять лет я редко позволяла себе обращать внимание на подобные мелочи.

Цвет платья мне шел, он подчеркивал глубину цвета волос. Шнуровка сзади обозначила талию, а свободные рукава добавляли образу наивности. Не хватало украшений, но не мне здесь командовать.

Я улыбнулась себе в зеркале. Эта улыбка получилась какой-то вымученной и грустной, но она соответствовала положению дел.

Вздохнув, я пошла по светящимся следам в стенах, чувствуя себя марионеткой. Но сегодня внутри клокотало не просто смирение, а тихий, методичный гнев. Он складывался из каждой унизительной детали, из каждой мысли о Диме, из этого порочного круга, в котором я сама должна была подносить ему свои чувства на блюде.

Библиотека встретила меня всё той же величественной, душной тишиной. Агварес уже сидел в своём кресле у камина с синим пламенем. Сегодня на нём был тёмно-зелёный бархатный халат, оттенок лесной чащи, и он казался ещё более неотъемлемой частью этого каменного склепа. На столе лежало три книги.

— Ты почти вовремя. Прогресс, — заметил он, не отрывая взгляда от языков пламени. — Выбирай.

Я не подошла к столу, а осталась стоять посередине зала, чувствуя, как каблуки впиваются в узор ковра.

— Я не буду сегодня читать.

Он медленно повернул ко мне голову. В его чёрных глазах не было удивления, только ленивое немного усталое любопытство.

— Объясни.

— Я хочу знать правду, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Настоящую. Не аллегории в книгах. Не намёки. Что именно сделал мой отец? Какую «услугу» вы ему оказали? И почему он… почему он, по-вашему, сбежал?

Агварес вздохнул — звук, полный скуки и легкого раздражения.

— Мы уже обсуждали это. Долг. Служба. Бегство. Твоё любопытство не отменяет условий контракта.

— Контракта, которого я не подписывала! — голос сорвался, выдавая дрожь, которую я пыталась сдержать. — Вы говорите о нём, как о юридическом документе. Но это просто похищение! Вы забрали меня из моего дома!

— Я забрал то, что было мне должно, — поправил он холодно. — Или ты предпочитала бы, чтобы я забрал мальчика? Его страх, кстати, был бы… слаще. Наивнее.

Удар пришёлся точно в цель. В висках застучало, а в груди что-то болезненно сжалось. Но во взгляде мужчины не было издёвки, он рассуждал серьезно. От этого стало не по себе.

— Не трогайте его. Вы сказали, не в ваших правилах…

— Мои правила гибки, когда речь идёт о выплате долга, — он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Ты хочешь правды? Вот она: твой отец был трусом. Он воспользовался моей силой, когда она была ему нужна, и сбежал, когда пришло время платить по счетам. Он предпочёл бросить свою семью, своих детей, чем сдержать слово, данное мне. Таковы факты. Всё остальное — сантименты, которые тебе стоит забыть.

«Трус». «Бросил». «Сбежал».

Каждое слово било по открытой ране, которую я десять лет тщательно залечивала памятью о любящих родителях, погибших трагически и не по своей вине.

— Вы лжёте, — прошипела я, чувствуя, как слёзы предательски подступают, жгучие и яростные. — Они погибли! Я видела документы, я была на похоронах! Он не бросил нас! Он никогда бы не сделал этого!

— Документы можно подделать. Тела — подменить. Но твой отец сотворил нечто куда более извращённое, — его голос был спокоен, как поверхность чёрного озера. — Ты хотела правды. Ты её получила. Твой святой отец предпочёл исчезнуть, сбежать в другой мир или иную реальность, лишь бы не смотреть мне в глаза. А тебя оставил разбираться с последствиями.

Что-то во мне оборвалось. Тот самый тщательно выстроенный фундамент, на котором держалась вся моя жизнь после шестнадцати, дал трещину, а затем рухнул с оглушительным грохотом в тишине собственного сознания. Не просто грусть, не страх — это была истерика отчаяния, дикая и всепоглощающая. Слезы хлынули градом, сдавленные крики вырывались из горла. Я сжала голову руками, как будто могла удержать её от распада.

— Нет, нет, нет… это не может быть правдой… Он любил нас… Мама… Дима…

Я говорила бессвязно, обращаясь больше к пустоте, чем к нему. Мир сузился до боли в груди и жгучего стыда за эти слёзы, которые я так не хотела ему показывать.

И тогда я почувствовала это.

Не тонкую нить утекающих эмоций, как во время чтения. Это было пиршество. Волна чего-то тяжелого, сладковато-горького и невероятно сытного прокатилась по залу. Воздух сгустился, стал вязким. Пламя в камине взревело, выбросив столб сине-фиолетового огня почти до потолка, и на миг в нём заплясали не тени, а сгустки чистого, неоформленного горя.

Агварес не двинулся с места. Но его глаза… его глаза расширились. В этой абсолютной черноте что-то мелькнуло — не отражение пламени, а внутренняя вспышка. На его лице, обычно бесстрастном, появилось странное выражение. Не наслаждение гурмана, как в прошлый раз. Это было… сожаление. Древнее, усталое, почти человеческое сожаление. И голод. Ненасытный, первобытный голод, который это сожаление лишь подчёркивало.