Тот, кто пьёт мои слезы

5 глава

5 глава

Покои встретили меня уже не молчаливой клеткой, а соучастником. Стоило закрыть за собой тяжёлую дверь, как холод камня и привычная тишина обступили меня, будто спрашивая: «Ну что, теперь ты знаешь? И что с этим знанием будешь делать?»

Я не зажгла свет. Лунные лучи, те самые, что ещё час назад казались ледяными и враждебными, теперь лились из высокого окна полосами тёплого серебра. Они освещали журнальный столик, где лежала недопитая вода в кувшине, и кровать с откинутым бархатным пологом.

Я подошла к окну. Туман снова стоял непроглядной стеной, поглотив долину, горы, память о закате. Но теперь я знала, что там, за ним. Это было похоже на знание о существовании другой страны — ты не видишь её границ, но теперь твёрдо уверен, что она есть.

Достав из кармана смятый стебелёк с белым цветком, я положила его на ладонь. При лунном свете он казался призрачным, нереальным. Но его шершавые листья, запах пыли и солнца — они были самыми настоящими вещами в этом замке из теней и шёпота.

Он живёт в королевстве. Не в аду, не в пространстве между мирами. В реальном месте, с горами, реками и людьми, которые, наверное, даже не подозревают, какая цена платится за их спокойные закаты. Их защищает не рыцарь в сияющих доспехах, а существо, которое кормится чужой болью. Насмешка судьбы.

Я зажмурилась, пытаясь собрать в голове рассыпавшиеся осколки пазла.

Агварес — страж. У него договор с Королём. Он держит Границу, чтобы нежить из Мглы не хлынула в мир. Это делает его… полезным? Необходимым злом?

Отец взял что-то и сбежал от расплаты, бросив нас с Димой на произвол судьбы. Его смерть — инсценировка. Агварес либо ошибается, либо… лжёт. Но зачем? Чтобы сделать мою боль острее, «вкуснее»? Чтобы оправдать моё похищение перед самим собой?

Гаррет сказал: «Для Него "сбежал" — не значит "предал". Иногда это значит "испугался". Иногда — "не смог".»

А если… если отец не смог? Не смог вынести того, что его ждало здесь? Десять лет служить пищей? Может, он попытался отказаться, и Агварес… наказал его, инсценировав смерть? Или отец, чтобы защитить нас с Димой от такого долга, сам нашёл способ «умереть» в нашем мире?

Голова раскалывалась от этих догадок. Правда была спрятана где-то между версиями, и у меня не было ключей.

Я опустилась в кресло у окна, всё ещё сжимая в руке цветок. Лунный свет падал на моё платье индиго, и ткань отливала сталью. Я чувствовала себя этой тканью — внешне целой, но внутри перекрученной, разорванной противоречиями.

Разум требовал ненавидеть Агвареса. Ненавидеть за похищение, за унижение, за то, что он превратил мою жизнь и память об отце в корм.
Сердце шептало: ненависть бессмысленна. Он — часть экосистемы этого мира. Уничтожь его — и Мгла поглотит долину, тех людей, которые смотрят на закат. Погубишь Гаррета, который нашёл в этом аду свой крошечный, хрупкий покой.

Но разве это оправдание? Разве можно строить безопасность одних на разрушении жизни других?

Внезапно я поняла самую страшную вещь. Самую чёткую.

Я стала заложником не только физически, но и морально.

Если я найду способ сбежать и ослаблю его — на совесть мне ляжет ответственность за все жизни за Границей, что могут быть потеряны. А если останусь и смирюсь — предам саму себя, Диму, память о родителях (какой бы она ни была на самом деле). И сгорю за эти десять лет, оставив брата одного.

Тупик. Идеальный, беспросветный тупик.

От бессилия я прижала ладони к глазам. Слёз не было. Они, казалось, высохли там, в библиотеке, отданные ему в качестве первой серьёзной платы. Осталась только сухая, трещиноватая боль и жар ярости где-то глубоко в груди.

И тогда я вспомнила его лицо в библиотеке. Не холодное высокомерие, а усталость. Древнюю, вселенскую усталость. И сожаление, когда он смотрел на мою истерику. Он сожалел, что приходится это делать. Но делал.

Он тоже заложник. Заложник своего договора, своей природы, своей вечной службы. Возможно, даже своего долга, который мой отец так и не выплатил.

Мысль не принесла утешения. Но она добавила новый оттенок в картину. Мы оба были в ловушке. Он — в ловушке вечности и необходимости, я — в ловушке долга.

Внезапно я почувствовала не голод и не сон, а острое, почти физическое желание действовать. Не метаться, а изучать. Не кричать, а задавать вопросы. Целенаправленные, точные, как скальпель.

Я встала и подошла к зеркалу. В полумраке моё отражение было призрачным, но глаза горели. Уже не страхом, а решимостью. Пусть отчаяние и гнев были его пищей. Но что, если его можно накормить чем-то ещё? Чем-то, что не уничтожит меня? Или… что, если можно сделать так, чтобы эта «еда» обернулась против него?

Я повернулась от зеркала и подошла к постели. Цветок я положила в пустой хрустальный бокал, оставшийся с прошлого раза, и капнула туда воды из кувшина. Пусть простоит хоть день. Хоть час.

Ложась в постель, я уже не смотрела в потолок с тупой тоской. Я смотрела в темноту, и в ней выстраивались контуры неведомой стратегии.

Он думает, что загнал меня в угол. Что я буду либо ломаться, либо покорно кормить его десять лет, пока не высушусь.

Но он недооценил одно.

Я — Алиса, которая в шестнадцать похоронила родителей, а в восемнадцать взяла на воспитание брата и выжила в мире, где никто не ждал тебя с распростёртыми объятиями. Я не сломалась тогда.

Я не сломлюсь и сейчас.

Пусть я часть его мрачного замка. Что ж.
Пора начать вести собственные подсчёты.

За окном, в гуще тумана, прокричала та самая чёрная птица с медным клювом. Звук был одиноким и предупреждающим.

Я закрыла глаза. Впервые за эти дни мысль о завтрашнем дне не вызывала спазма страха.

Она вызывала предвкушение.

План обретал форму не только в мыслях, но и в желаниях. Я вспомнила томик, который брала с собой в автобус, чтобы скрасить дорогу с работы. Старая, потрёпанная книга русской лирики — Пушкин, Фет, Тютчев. Стихи о берёзах, о первой любви, о тихом счастье. Эмоции, которые казались здесь, в этом замке, не просто чужими, а кощунственными. Как можно говорить о шелесте листвы, когда за стеной воет Мгла?