Тот, кто пьёт мои слезы

9 глава

Я проснулась от прикосновения солнечного луча, пробившегося сквозь узкое высокое окно в чёрной стене. Рука потянулась к соседней стороне ложа. Прохладный, смятый шёлк простыни. Пусто.

Агвареса не было.

Тишина в его покоях была иной, чем в остальном замке — не гнетущей, а спокойной. Я лежала, глядя в потолок, наслаждаясь ей.

Вдруг воспоминания обрушились на меня сплошной, горячечно-яркой волной. Его руки. Его губы. Вихрь ощущений. Боль, смешанная с наслаждением. И то слияние — леденящий поток его сущности, врывающийся в меня, и моё ответное пламя, оставившее в нём тепло.

Я сжала простыню, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Стыд? Да. Но под ним — странное, смутное волнение и пугающая пустота там, где раньше была лишь злость и страх. Тело болело приятной, глубокой усталостью, но внутри клокотала энергия, непривычно яркая и живая.

Поднявшись, я увидела на низком стуле из чёрного дерева у камина аккуратно сложенное платье. Не моё вчерашнее, а новое — цвета утреннего неба, из струящегося шелка, расшитого по подолу и рукавам серебряными нитями, образующими узоры, похожие на иней. Рядом стояла серебряная чаша с кристально чистой водой и лежала мягкая льняная салфетка.

Я умылась, и ледяная вода смыла остатки сна, но не смогла остудить жар под кожей. Платье оказалось на удивление просторным и удобным, как будто созданным для движения. Я не стала заплетать волосы, оставив их свободно спадать на плечи.

Выйти из его покоев оказалось проще, чем я думала. Тяжёлая дверь поддалась беззвучно, и я очутилась в знакомом холодном коридоре. Никто не пытался меня остановить. Замок, казалось, замер в ожидании.

Инстинкт повёл меня не в библиотеку и не в мои комнаты, а вниз, к саду. Мне нужен был воздух, простор, что-то знакомое и реальное, чтобы осмыслить случившееся.

Утренний сад был прекрасен и пугающе безмолвен. Туман отступил к самым стенам, открывая серебристую листву, сверкающую росой. Я шла по дорожке, не видя красоты, чувствуя лишь странную вибрацию в кончиках пальцев.

И тогда я увидела её. Одинокую ромашку, росшую на краю идеально подстриженного газона из неземной сизой травы. Она была простой, белой, с жёлтой сердцевинкой — такой родной и такой чужеродной в этом месте. Но её лепестки были обвисшими, края побурели и свернулись. Она умирала.

«Простое здесь долго не живёт», — вспомнились мне слова Гаррета, произнесённые с горькой мудростью.

И тут перед глазами появилась другая картина. Яркая, до боли знакомая.

Несколько лет назад, в какой-то из выходных дней, мы с Димкой гуляли по парку. Потеплело не так давно, поэтому нам хотелось насладиться солнечными деньками, пока в силу не вошла летняя жара. Брат убежал кормить уточек, которые деловито вышагивали недалеко от пруда, а я осталась сидеть на скамейке, вдыхая свежий утренний воздух.

-Алиса, смотри, что я нашел! - взволнованно закричал Дима и помахал мне рукой.

Я подошла к брату и посмотрела на землю, куда он указывал.

А там росла маленькая, ещё совсем хрупкая ромашка. Первая ромашка, которую мы увидели в этом году.

-Смотри! Она выросла самая первая, значит, она должна быть очень сильной! - рассуждал мальчик.

Я улыбнулась. В этот момент в глазах Димы был тот самый блеск, какой может быть только у самых искренних и чистых людей. Неподдельный интерес и живая энергия. В тот момент я была по-настоящему счастлива...

А сейчас что-то сжалось у меня в груди. Невыразимая жалость к этому крошечному, хрупкому свидетельству обычной жизни, затерявшемуся в мире магии и вечного долга. Я опустилась на колени на влажную землю и, почти не думая, протянула руку, чтобы коснуться увядающего лепестка.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись шершавой поверхности, по моей щеке скатилась слеза. От нахлынувшей вдруг острой, всеобъемлющей тоски — по Диме, по дому, по простой, понятной жизни, по солнцу, которое не было заточено в саду за колючей магией. Тяжёлая, солёная капля упала прямо на жёлтую сердцевинку цветка.

И мир взорвался светом.

Не ослепляющей вспышкой, а мягким, золотистым сиянием, которое исходило прямо из точки соприкосновения. Оно разлилось по лепесткам, по стеблю, впиталось в землю. И на моих глазах произошло чудо. Увядший цветок выпрямился. Коричневые края исчезли, лепестки стали упругими и белоснежными, а из центра распустились новые, крошечные, наполняя воздух тонким, забытым ароматом летнего луга.

Но это было только начало.

Золотистый свет не угас, а побежал дальше, как рябь по воде. Он коснулся земли у моих ног — и из-под неё тут же пробились десятки зелёных ростков. Они тянулись вверх, раскрывались, превращаясь в такие же белые ромашки. Волна света и жизни распространялась от меня кругами, и везде, куда она достигала, серый щебень дорожек зарастал изумрудным мхом и клевером, а причудливые, холодные растения по краям отступали, уступая место знакомому разнотравью.

За считанные секунды вокруг меня расцвело целое поле. Простое, земное, пышущее здоровьем и дикой, неконтролируемой жизненной силой. Я сидела в его центре на коленях, ошеломлённая, с руками, всё ещё излучавшими лёгкое золотистое свечение.

Из-за поворота дорожки вышел Гаррет. В его руках были садовые ножницы, а на лице — привычная усталая замкнутость. Увидев меня и преображённый кусок сада, он замер как вкопанный. Ножницы выскользнули из его ослабевших пальц и с глухим стуком упали на камень. Его глаза, обычно потухшие, расширились в немом изумлении, а затем в них вспыхнул не то ужас, не то... Восхищение.

— Свет… — прохрипел он, едва выговаривая слова. — Магия Света. Жизни… Давно… давно такого не видел…

Я вскочила на ноги, пытаясь стряхнуть с рук это странное свечение, но оно лишь медленно угасало, оставляя на коже ощущение тепла.

— Я… я не знала… я не хотела…

Но Гаррет уже не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к ромашкам, к сочной траве. Он медленно, будто боясь спугнуть, опустился на колени и провел рукой по лепесткам.