Тот, кто пришёл из завтрашнего дня (1-5части)

Глава 5: Невозможная реальность

***

Мирослав Миргородский стоял посреди улицы, врезаясь взглядом в пейзаж, который не мог, не имел права быть настоящим. Холодная мостовая под его ногами была пугающе твёрдой, реальной, будто сама реальность издевалась над ним, заставляя признать её безоговорочную подлинность. Сердце билось глухо, тяжело, точно отбивая тревожный ритм его замешательства. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он очнулся здесь — секунды? Минуты? Или вечность? Вокруг, словно декорации к давно забытой пьесе, развернулась Москва, которая не могла существовать.

Люди спешили по своим делам, омеги и альфы, одетые в строгие пальто и кепки, неспешно шагали вдоль улиц, кое-где появлялись телеги, запряжённые лошадьми, но большая часть транспорта всё же представляла собой автомобили, громоздкие, угловатые, непривычно старые, но, несомненно, исправно работающие. Вывески на магазинах были выведены старым, довоенным шрифтом, улицы несли в себе атмосферу другого времени — оно текло здесь иначе, неторопливо, размеренно, в нём чувствовалась непреклонная уверенность.

Мирослав чувствовал, как его дыхание становится сбивчивым. Это была Москва. Но не его Москва. Она была другой — слишком далёкой, слишком чужой. Словно кто-то вырвал его из привычного течения жизни и бросил в реку, которая никогда не должна была пересекаться с его судьбой. Он невольно прикоснулся к груди, будто ища спасительную опору, но в карманах не было ни телефона, ни документов, ни даже вещей, которые могли бы дать ему хотя бы тень уверенности.

Голова кружилась. Внутренний голос отчаянно твердил, что это невозможно. Возможно ли? Человек не может просто взять и очутиться в прошлом. Не может проснуться в реальности, которой не должно быть.

Он осторожно поднял руку к виску, словно проверяя, на месте ли он сам, но ощутил только холодный пот. Всё было по-настоящему.

Где-то вдалеке слышались разговоры, размеренные, с лёгким гулом, характерным для городских улиц, но среди них не было знакомых звуков. Ни музыки из магазинов, ни назойливых звонков телефонов, ни привычных рекламных объявлений. Здесь был другой мир.

Он посмотрел вперёд, на проезжую часть, где машины плавно двигались мимо него. Водители выглядели сосредоточенными, пассажиры в салонах беседовали друг с другом, будто ничего странного не происходило. Лишь изредка кто-то из прохожих бросал на него внимательный взгляд — то ли из-за странного выражения на его лице, то ли из-за его одежды, которая явно не соответствовала эпохе.

Мирослав сделал неуверенный шаг вперёд, и его ноги, словно натянутые струны, дрогнули под собственным весом. Он чувствовал, как его тело охватывает нервное напряжение, как мышцы становятся ватными.

— Что… Что это за место?.. — едва слышно сорвалось с его губ.

Голос показался ему чужим, будто принадлежал не ему, а кому-то другому, кому-то, кто говорил изнутри его разума.

Он знал ответ. Понимал, что это Москва. Но не его.

Где-то глубоко внутри заворочался первобытный ужас. Ужас от осознания, что то, что произошло, уже не изменить. Что реальность, в которой он существовал, исчезла так же, как исчезают сны при пробуждении.

«Это не Москва… Это не может быть Москва…».

И воздух, и свет, и даже сама земля под ногами — всё подтверждало одно: его Москва, его дом, его эпоха остались позади.

Мирослав Миргородский стоял посреди незнакомого города, всё ещё не веря в реальность происходящего. Его руки дрожали, дыхание сбивалось, а сердце стучало в груди с болезненной настойчивостью, требуя понять, осознать, найти хоть какое-то объяснение этому безумию. Москва? Да, но не та. Не его. Слишком чужая, слишком далёкая, слишком… живая в своей неподдельной историчности.

Прохожие двигались мимо него, кто-то оглядывался, кто-то с любопытством замедлял шаг, но большая часть людей просто продолжала идти, увлечённая своими делами. Мирослав чувствовал себя не просто чужим, а вырванным из реальности, выдранным из привычного мира и брошенным в пространство, где его не должно было быть.

Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в лица людей, отчаянно пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть одно подтверждение тому, что это — кошмарный сон, глупая иллюзия, плод его уставшего разума. Но реальность не спешила его утешать.

Недалеко от него, чуть в стороне, стоял пожилой омега, неспешно листавший газету. Его одежда — простое серое пальто, кепка, потёртый шарф, аккуратно завязанный вокруг шеи — казалась до боли аутентичной, словно сошедшей с фотографии тридцатых годов. Мирослав не знал, что двигало им в тот момент — паника, надежда, отчаяние или всё сразу, — но он решился.

— Простите… скажите, пожалуйста, какое сегодня число? — его голос дрогнул, словно чужой.

Мужчина медленно поднял на него взгляд из-под очков с тонкой проволочной оправой. Бровь его приподнялась с лёгким недоумением.

— Сегодня? Двадцать третье мая, — ответил он, чуть отстраняясь, будто не доверяя незнакомцу. — Ты что, парень, головой ударился?

Мирослав сглотнул. В груди с новой силой заклубилась тревога, потянула вязкой паутиной мысли, путаясь, мешая собрать их воедино.

— Нет… просто… год… пожалуйста, скажите… — его голос ослабел, стал тонким, беспомощным.

Теперь мужчина смотрел на него иначе — уже не просто с любопытством, а с плохо скрываемой настороженностью.

— Ты что, из больницы сбежал? — проговорил он, будто не хотел пугать, но в голосе скользнуло откровенное сомнение. — Ты странный какой-то. Сегодня двадцать третье мая тысяча девятьсот тридцать пятого года.

Мирослав почувствовал, как что-то внутри него провалилось в пустоту.

Его ноги ослабли, на мгновение он даже подумал, что земля под ним перестала существовать, превратилась в зыбкую, ненадёжную поверхность, которая может рухнуть в любой момент.

1935.

Чёрные цифры запульсировали в его сознании, растягиваясь, скручиваясь, выжигая каждую клетку разума болезненной, но неотвратимой истиной.