Тот, кто пришёл из завтрашнего дня (1-5части)

Глава 37: Первый удар

***

Москва просыпалась медленно, в холодном тумане, под мерный ритм фабричных труб, изрыгающих в небо густой дым. Снег, выпавший ночью, уже потерял свою девственную чистоту, превратившись в серую мешанину с грязью и сажей. Улицы напоминали исцарапанное лицо — следы шин, чьи-то торопливые шаги, отпечатки лошадиных копыт. Люди двигались механически, как заведённые куклы: молча, без выражения, с низко опущенными головами, будто само утро было продолжением их вечного недосыпа, вечного ожидания чего-то неизбежного.

Мирослав пересёк больничный двор, слыша, как снег с хрустом рассыпается под каблуками. Воздух был глухим, неподвижным, словно затаился в страхе перед тем, что должно было случиться. Его пальцы, зажатые в перчатках, сжались чуть сильнее, чем нужно. Как будто хватка могла предотвратить неизбежное.

Он чувствовал это с той самой секунды, как переступил порог больницы.

Что-то изменилось.

Тонкие токи напряжения пробегали по воздуху, будто незримые нити тянулись от стен, от дверей, от взглядов. Не нужно было спрашивать — он видел всё сам. Разговоры гасли, стоило ему пройти мимо, губы едва слышно шевелились в шёпоте. Кто-то поспешно отводил глаза, кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально, в упор, с тем немым вопросом, который не задают вслух. Гулкие шаги по кафельному полу звучали глуше, чем обычно.

Перед входом в кабинет он встретил фельдшера. Того самого, что уже однажды предупредил его. Омега стоял чуть напряжённый, с неровным дыханием, сжав тонкие пальцы в кулак. В его лице была та особая тревога, которую трудно спутать с обычной заботой — та тревога, когда человек знает больше, чем должен.

— Доктор, лучше идите сразу в кабинет.

Голос сбивчивый, нервный.

Мирослав посмотрел на него внимательно.

— Что случилось?

Фельдшер оглянулся через плечо, как будто кто-то мог подслушивать.

— Там… вас уже ждут.

Этого было достаточно.

Ему не нужно было пояснять. Всё и так стало очевидным: они сделали ход.

Осталось понять — какой.

Коридор больницы был длинным, будто бесконечным, и казалось, что с каждым шагом он только удлинялся, вытягиваясь в гулкое пространство, где стены давили, а воздух наполнялся невидимой тяжестью. Мирослав шёл медленно, ровно, но внутри чувствовал, как эта невидимая сила сжимает его, как пустые взгляды цепляются за его силуэт, как тихие разговоры гаснут, едва он проходит мимо.

Он не останавливался.

Люди отворачивались.

Кто-то быстро сгинул за углом, кто-то застыл у окна, будто внезапно вспомнил о чем-то важном. Мирослав замечал каждую мелочь — чуть замедлившиеся шаги санитара, нервное постукивание пальцев по стеклу, как будто человек пытался удержать себя от чего-то. Это было уже не просто молчание. Это было молчание заговорщиков, тех, кто знает, но боится сказать, тех, кто уже сделал свой выбор.

Перед дверью в кабинет он остановился.

Пальцы чуть сжались в кулак, но тут же разжались.

Выдох.

Он толкнул дверь.

Тишина внутри была другой. В ней не было хаоса больницы, не было знакомого запаха антисептика, лекарств и чистых бинтов. Она была ровной, холодной, размеренной, почти театральной.

Картина перед глазами складывалась сразу.

Карпов.

Непринуждённо развалился в кресле, его кресле, откинувшись, как в собственной приёмной. Лицо расслабленное, но в глазах искрился странный блеск, та самая пустая, ледяная насмешка человека, который уже уверен в своём превосходстве.

Двое врачей.

Оба старше, оба те, кто имеет право решать. Лица закрытые, непроницаемые, но если присмотреться — в их позах не было равнодушия. Они ждали. Ждали момента, когда всё начнётся.

И наконец — пациент.

Омега. Худой, бледный, губы подрагивают. На щеках сероватая тень, глаза лихорадочные. Рот опухший, будто говорить больно.

— Доктор Миргородский, вот и вы.

Карпов улыбался, улыбался медленно, тянуто, будто смакуя момент.

— У нас… проблема.

Мирослав не двинулся с места.

Он знал, что именно ждёт от него Карпов. Ошибки. Раздражения. Нерва, сорвавшегося с контрольных нитей.

Он скрестил руки, сохранял ту же невозмутимость, что и всегда.

— Какая же?

— Ваш вчерашний пациент… пострадал.

Слова медленные, обволакивающие. Карпов любил этот тон — тон мягкого обвинения, которое ещё не прозвучало, но уже витает в воздухе, как неизбежность.

Мирослав перевёл взгляд на пациента.

Омега шевельнулся, с трудом поднял голову.

Голос слабый, надломленный.

— Доктор… мне хуже… после вашего лечения…

Мирослав смотрел.

Мгновение.

Всё это было слишком аккуратно разыграно, слишком правильно расставлено, как шахматные фигуры на доске. Больной, врачи, Карпов. Даже тени в этой комнате казались расставленными по своим местам.

Карпов чуть склонил голову, наблюдая за ним с ленивым интересом, но в этой лености скрывалась хищная острота.

Мирослав мгновенно понял.

Это подстава.

Карпов взял ампулу двумя пальцами, словно нечто постороннее, не принадлежащее этому месту, и медленно покрутил её в воздухе. Свет настольной лампы ложился на стекло тонким бликом, заставляя жидкость внутри слегка дрожать, как если бы она сама чувствовала напряжение в комнате. Он не торопился, смакуя момент, наслаждаясь своей ролью.

— Мы проверили инструменты, доктор. Они стерильны.

Голос его был ровным, спокойным, но именно в этом спокойствии таилась угроза.