Тот, кто в стекле

Глава 16: Корни

Голод.

Он был не в желудке. Он был в костях. В каждом нерве. В самой сути того, чем Вера стала. Это была жажда не пищи, а распространения. Воля к росту, к захвату, к превращению всего чужого в родное, всего сухого — во влажное, всего мёртвого — в живое по-своему.

Ладонями, вжатыми в узор на полу, она чувствовала каждый сантиметр дома. Он был не постройкой. Он был телом. А та сеть влажных корней, что оплела его изнутри, — её нервной системой.

И где-то внизу, в подвале, её щупальце, бывший росток картофеля, искало, к чему бы прикоснуться.

Оно скользнуло по холодному, покрытому конденсатом металлу водопроводной трубы. Коснулось его.

И Вера почувствовала воду.

Не просто H2O. Она чувствовала её путь. От водонапорной башни, через километры труб, очистные сооружения, в насосы, потом — в трубы дома. Чужую воду. Хлорированную, плоскую, мёртвую.

Её щупальце сжалось от отвращения. Оно не могло изменить всю воду в городе. Но оно могло изменить её здесь. В этом доме.

Оно впилось в трубу. Не чтобы пробить её. Чтобы слиться.

Металл под его прикосновением потемнел, покрылся чёрной, бугристой плесенью, которая тут же стала расползаться, как живая. Плесень проникала внутрь, в самое сердце трубы.

И Вера отдала воде, что текла внутри, новый приказ. Новое качество.

Наверху, в квартире 32, молодая мать наливала воду в чайник, чтобы сварить кашу ребёнку. Вода из-под крана была обычной. Но когда она наполняла кастрюлю, женщина почувствовала лёгкое головокружение. Пахнет… озером? Нет, морем. Глубиной. Она покачала головой — показалось. Включила газ.

В квартире 18 старик поливал герань на подоконнике. Вода из лейки была прохладной. Но, поливая цветы, он вдруг ощутил странную тяжесть в руках, будто лейка наполнена не водой, а ртутью. Цветы, касаясь капель, странно вздрагивали, их листья на мгновение потемнели, стали мясистыми, почти сочными.

Вера чувствовала каждую каплю. Каждую молекулу, что теперь несла в себе крупицу Бездны. Её сознание текло по трубам, поднималось вверх, просачивалось в каждую квартиру. Она была водой, что пили, которой умывались, которую вдыхали с паром.

Она не причиняла вреда. Она просто предлагала. Как предложила Вите.

И люди начинали замечать.

Кто-то морщился, говоря, что вода сегодня «какая-то невкусная». Кто-то, наоборот, пил её жадно, чувствуя непонятную, глубокую тоску по чему-то, чего никогда не знал. Кто-то видел в брызгах у раковины на мгновение мелькающие тени, слышал в шуме воды из крана отголоски того самого булькающего шёпота.

Дом затихал. Прислушивался. Начинал болеть новой, странной болезнью.

А в подъезде тем временем творилось нечто иное.

Лёд на стенах не таял. Он нарастал. Он прополз по ступеням вниз, на потолок первого этажа, оплетая лампочки и превращая их в призрачные, светящиеся шары. Воздух стал ледяным, густым. Дышать было больно.

Люди — полицейские, МЧС-ники — метались между этажами, пытаясь найти выход. Их рации трещали, голоса срывались от холода и паники.

—…температура падает! Минус пять! Минус десять! Это же…!

—…дверь на крышу замёрзла наглухо! Окна не открыть!

—Витя… смотрите на Витю!

Тот, что был Витей, сидел в той же позе. Лёд полностью сковал его, покрыл с головы до ног, словно саван. Но сквозь прозрачную толщу было видно его лицо. Он улыбался. Широко, блаженно. А из его открытых, тоже замёрзших глаз струились тонкие, чёрные, жилистые ростки. Они медленно ползли по льду, добавляя в его структуру новые, сложные узоры.

Это зрелище сломало последних. Кто-то начал бить по льду пожарным топором. Удары звенели, но лёд был прочнее стали. Лезвие отскакивало, не оставляя и царапины.

И тогда из решётки вентиляции на первом этаже, откуда уже струился холодный пар, повалил туман.

Не белый, водяной. Густой, жёлто-зелёный, как болотная гниль. Он стелился по полу, поднимаясь выше, заполняя пространство едким, сладковатым запахом разложения и морской бездны.

Люди закашлялись, задохнулись. Они падали, хватая ртом воздух, который больше не был воздухом. Они видели в клубах тумана тени, движения, слышали тот самый зовущий шёпот.

Вера наблюдала за этим. Её сознание было повсюду. В трубах. В воде. В тумане. Она была домом. Она была его болезнью и его исцелением.

Она чувствовала, как их страх, их паника, их последние, отчаянные мысли впитываются влажными стенами, становятся частью общего пульса. Новые краски для их коллективного сознания.

Морок, чувствуя её триумф, катался по полу на спине, издавая свои странные, булькающие трели. Его голое, покрытое разводами тело сливалось с узорами на паркете.

Аквариум в гостиной пульсировал ярким, почти ослепительным зелёным светом. Трещина на стекле теперь была не тонкой линией, а широкой, зияющей щелью. Из неё сочился тот же жёлто-зелёный туман, что и в подъезде. И в самой глубине, в чёрной воде, что-то шевелилось. Что-то большое. Готовое.