Тот самый пассажир

Пролог

Барселона в ту ночь была похожа на разлитое по асфальту чёрное вино. Блестящее, прохладное, пьянящее. Огни ночных бульваров тонули в отражениях на мокром асфальте, расплываясь в длинные, дрожащие червонцы. Адриан Ван-Хорн с наслаждением ощущал тяжесть руля «Астон Мартина» в одной руке и лёгкую усталость после победы на переговорах — в другой. Он ехал домой, разрезая тишину салона, нарушаемую лишь ровным шёпотом мотора. Окно было приоткрыто, в него врывался влажный ветер с моря, несущий соль, дорогие духи и запах свободы.

Очередной светофор. Очередная пауза. Он замер на красный, поставив машину на нейтралку. Пальцы автоматически выстукивали ритм по рулю. Взгляд скользнул по зеркалу заднего вида — пустота, темнота, его собственные глаза. Он протянулся за сигаретой, и в этот миг…

Задняя дверца распахнулась.

Резкий скрежет металла о бордюр, порыв ветра, ворвавшийся в стерильный климат-контроль, и — трепет. Как будто в салон ворвалась раненая птица.

Он резко обернулся, готовый нажать на газ, на крик, на что угодно. Но слова застряли в горле.

На заднем сиденье, сжавшись в комок, сидела она. Вся — один сплошной сгусток страха. Тёмные волосы, растрёпанные ветром, прилипли к щеке. Плечи судорожно вздымались от частого, сдавленного дыхания. Пальцами, белыми от напряжения, она впилась в кожаную обивку сиденья.

- Увезите меня, — выдохнула она, и её голос был хриплым, обрывавшимся на полуслове. - Пожалуйста, просто увезите меня отсюда, — прошептали её губы.

Какой-то внутренний стервятник в нём тут же поднял голову: «Проблема. Отказ. Вызывать полицию». Но прежде чем этот расчётливый голос успел оформиться в мысль, его взгляд намертво прилип к зеркалу заднего вида.

Он увидел её глаза. Огромные, затемнённые ужасом, почти чёрные в ночи. В них плавал отблеск неоновой вывески, превращаясь в одинокую, заблудившуюся звезду. Но это не они его остановили.

Его зацепили губы.

Идеально очерченные, полные, мягкие. В нервном порыве она прикусила нижнюю так, что на нежной коже проступила белизна. Эта маленькая деталь — уязвимость, проступившая сквозь панику, — пробрала его до самых костей. В них была обречённая чувственность, которая резанула по душе острее, чем любой крик. Ему, человеку, видевшему всё и вся, вдруг дико, до боли, захотелось заставить эти губы разомкнуться в улыбке. Или прижать к своим, чтобы заглушить дрожь, которую он чувствовал сквозь кресло.

В ту же секунду за его спиной прозвучал резкий, нетерпеливый гудок. Светофор сменился на зелёный.

И теперь его мир был поглощён зелёным светом впереди и её губами в зеркале.

Мозг отключился. Сработали инстинкты, дремавшие под слоем денег, власти и цинизма.

Адриан, не сказав ни слова, вжал педаль в пол.

«Астон Мартин» рванул с места с низким рычанием, отбрасывая назад и огни города, и её прошлое, и его разум. Он не смотрел на неё, просто вёл машину, чувствуя её присутствие за спиной — горячее, живое, пульсирующее страхом. Он мчался по ночному проспекту, не зная куда и зачем, повинуясь слепому импульсу.

Спустя несколько блоков его безумие прервал очередной красный свет. Машина плавно замерла. Тишина в салоне стала оглушительной. И в этой тишине прозвучал щелчок замка.

- Спасибо.

Одно-единственное слово, сорвавшееся с тех самых губ. Он резко обернулся, но было поздно. Дверца захлопнулась, и её силуэт растворился в тёмном переулке между двумя особняками, будто её и не было. На сиденье остался лежать женский шёлковый тёмно-синий платок — единственное вещественное доказательство случившегося.

Загорелся зелёный. Гудок машины сзади вернул его в реальность.

Адриан медленно, почти машинально, переключил передачу и тронулся. Он не бросился в погоню. Не кричал ей вслед. Его рациональный ум уже приходил в себя, шепча, что это было чистое безумие. Он просто продолжил свой путь туда, куда и ехал — в свою упорядоченную, роскошную и безразличную жизнь.

Но даже не подозревая, что образ испуганной девушки и линия её губ, прикушенных от страха, запали ему в душу глубже, чем он мог предположить. Это был незатянувшийся порез на идеальной глади его существования. Маленькая трещина, в которую предстояло прорасти наваждению.

Он вернулся домой. Разлил виски. Включил музыку.

Но тишину в его голове отныне могла нарушить только одна мысль, навязчивая и неотступная: «Чьи это были губы?»