Тотем (новеллы)

Дикая утка

        
Вернулись. Он заглянул мне в глаза. Молчит.
― Я сделал что-то не так? ― спросил он.
― Опять.
― Что опять?
― Ты посмотрел.
― На кого?
― Ты что не замечаешь на кого смотришь?
― Более того, я и не помню на кого смотрел.
Во мне клокотал мир. Он переворачивался с ног на голову. Снова это недоверие ко всем, к нему. Только природа никогда не лжёт. Только то, что вокруг.
Он напугался. Он всегда боится потерять меня. В такие моменты я не хочу его видеть. Лжёт! Лжёт!
― Даже если смотрю на других, для меня важна только ты!
― Это неправда.
Мир продолжал бурлить во мне.
― Почему, неправда? Ты просто не хочешь верить. Ты не хочешь поверить мне.
― Когда ты смотришь на какую-нибудь девчонку, твоё лицо становится фривольным, залихватски игривым.
― Конечно! Мужчины всегда живут в ожидании. Мы так устроены. Даже если она некрасива, её же может ужалить пчела?
― О чём ты?
― Она начнёт вертеться, бояться, и к примеру, у неё на груди пуговица отвалится. Или ещё что-то. Потому мы мужчины так внимательны: должны это увидеть первыми. И сразу забыть, чтобы наши невесты не отказались от нас…

 
Я промолчала. Лучше ему поискать другую невесту ― похожую на ту ― с багажным отделением внизу и полочками не для книг вверху. Почему не для книг? Такие не читают. Не умеют.
― Ведь ты не злишься? Не злишься? У неё такая странная фигура, точно зацементированная, а брови смешные, сильно крашеные.
― Тогда я буду смотреть на мальчиков. Подскажи, куда смотреть?
― Только попробуй. И так все парни только на тебя и смотрят. Попробуй только!
Он сопел. Он всегда сопит если недоволен.
― Ты не понимаешь. Я же мужчина! ― воскликнул он.
― Ты не мужчина. Ты Tumbler-doll.
― Это что за зверь?
Я учительница английского и часто играю в переводчика.
― Кукла - Неваляшка.
― Почему? ― спросил с особым обидчивым ударением на последнее "му".
― Двигается на месте, а глаза вправо-влево, вправо-влево, хвать-хвать, хвать-хвать.
― Слушай, мы скоро женимся! Тебе нужно больше доверять другим. Например, мне…
― Вправо-влево, вправо-влево, хвать-хвать, хвать-хвать.
― Сейчас я тебе покажу "хвать-хвать"! ― он накинулся на меня, выставляя зубы да изображая когти.
Сгрёб меня охапку, только я вырвалась сразу, ― вывернулась так легко, точно ужик и встала у окна, повернувшись к нему спиной.
― Думаешь, я не ревную? ― сказал он мховым голосом. ― Допустим к Лондону, Набокову.
― Вправо-влево, вправо-влево, хвать-хвать.
Он игриво напал на меня снова, я опять спаслась и забралась на комод. Босые ноги мои (маленькие ― 35 размер ) оказались между римским зеркалом на подставке и блокнотом с изображением головы Давида Микеланджело.

 
Сидела на корточках. Он обнял мои колени снизу и уткнулся в них головой.
― Ты жалеешь, что выходишь за меня? ― спросил он, мучительно поднимая на меня глаза. Несколько одержимо схватил меня за руку.
― Я ещё не поняла, ― произнесла я, слезая с комода в его руки. Но высвободившись из них, отошла назад.
― Я тебя никому не отдам, ― проворчал он. У него дрогнула скула.
― А я тебя подарю! Всем! Милые Все, ― торжественно протянула я руки ладонями вверх вперёд, обращаясь в кому-то вымышленному. ― Можете забирать себе его! Не хочу, чтобы он был моим! Как я могла!
― Точно. Как ты могла такое произнести?
― Как я могла согласиться выйти замуж за «неваляшного» парня.
― Ты не подпускаешь меня к себе.
― Ты подходишь слишком близко.
― Ты никого не подпускала и не подпускаешь.
― Иди к другим.
― Я хочу быть твоим.
― А я хочу быть ничей. Я ничья! Ничья! И если ты против этого, то...
― Я согласен! ― Он обнял меня со страстью огнетушителя. ― Я согласен на всё!
Его голос срывался. Он теряет меня уже который раз. Точно он дерево, а я ― все его листья.
― Ты когда-нибудь видел дикую утку?
― Не переводи тему.
― Дикие утки очень хороши тем, что свободны. Они замечают, когда их «неваляшные» мужья поглядывают на других, но никогда не ревнуют.
―Твои дикие утки не любят своих мужей?
Его лицо выражало страдание. Он сложил руки в замочек. Он всегда играл в волейбол плохо. Сложить руки в волейболе ― этого мало, слишком мало.
За все свои тридцать пять лет он сделал предложение только одной девочке ― мне. Он старше меня на семь, на семь жизней.
― Они выше. Дикие утки выше всего. Могут лететь куда хотят. Дикие утки свободнее своих «неваляшных» мужей. Это их философия ― философия диких уток.

 
Он покачал головой и встал. Я знаю, о чём он думал. Наверно, до меня у него было много женщин ― слишком много и это немного прогрызает шаблонность его мышления. А я двадцати восьмилетняя девчонка. Совсем другая ― против любой шаблонности. Возможно, женщин у него было и много. Но дикая утка я одна. Поэтому мы поссорились, и я прогнала его. Не переставая плакать я рассказывала цветам в обительных горшках на подоконнике, какой он плохой.

 
Несколько раз на неделе я гуляла в поле. Там я впервые встретила дикую утку. Она стала мне почти подругой. Умела летать. Летала с реки в низину долины примерно в одно и то же время. Я наблюдала за ней среди подсолнухов. Больше чем его я люблю природу. К этому приучаю и начальные классы, где провожу уроки английского. Дети не видят природу моими глазами. Дети начинают рассматривать чудеса гор, рек, неба и долин гораздо позже. Меня приучили к красоте раньше. С детства люблю всё, что вокруг. Любить ― коллекционировать сердцем.

 
Даже если я передумаю выйти за него замуж, никогда не буду чувствовать себя одинокой. Всегда рядом будет дерево, готовое впустить меня в свою душу, обнять ветвями, подставить кору под спину.
Еще не признавалась ему, но до сих пор иногда залезаю на ветки деревьев, а первым кто поцеловал меня (до него) был тополь. Просто мне неожиданно пришло в голову обнять тополиный ствол и шептать, шептать о своих ушатовых горестях, царапающих моё сердце. Так губы случайно и прислонились к тополиной листве. Но по-моему, листва к губам, а не наоборот. И вовсе не нарочно.