Тотем (новеллы)

Дед Бакий

Хочу  рассказать историю. Происходило удивительное в нашем селе.  Ветра, травы, упрямые облака — всё по сей день видит эту девочку. Ибо не радоваться  ей невозможно.

Много  повидал  на своем веку до ее рождения. Село у нас большое, но люди друг друга знают. Как учитель много книг прочитал, слова ветру не дарю и считаю, что рождается человек с готовой судьбой.  Но она росла особенной.

Однажды после Крещения, 22 января по соседству с нами выкупили дом. Странно нам с женой это  было. Стоял дом без жителей и без дела год. А тут женщина с мужчиной появляются и среди морозов его покупают. Обычно в таких делах соседей спрашивают как мол, что с домом?  Почему его продать спешат? Здесь — молчок,  да и только. Жена моя всегда старалась прежде недостатки рассмотреть, подумала, что семья молодая невезучая, решили прошлое  забыть и с нуля начать. Я ее никогда не слушал. Если слушать — от  ругани стены затрещат.

Женился на ней  не по любви. Любил другую, только не стало ее рано. Лариска рядом была, все брови какой-то мазутой красила. Вид у нее из-за этого колдовской был. Люди говорили — ведьма, а я в ту пору совсем опечалился, и женился на Ларке от одиночества.

Молодая семья купила дом и сразу в нем жить стали. Женщина худенькая была, руки казалось тоньше скалки, и молчала больше. Мне странно это было. Лариска моя всегда громко говорила, порой кричала — хотела, чтобы ее больше всех слушали. А эта женщина, как изящная ваза. Помню, вышла  на крыльцо на третий день, раскрасневшаяся от печки. Лицо скромное, черты яркие. Рукой взмахнула, я ей поклоном ответил.

На голове женщины шаль пуховая. Пальто с воротником из овчины и валенки чистые, белые. Ножка маленькая и валенки  на ней, как на куколке. Засмотрелся я, пожалев, что рисовать не умею. Молодой тогда был. Напомнила женщина мне мою любимую, что ушла. Смотрю на ее лицо светлое, а самому  горько от воспоминаний и жизни прожитой. Комок к горлу из прошлого подступил, из молодости былой.

Тут Ларочка моя, чего, мол, на новую соседку засмотрелся. Этакая худоба теперь по соседству. Муж то молодой, белый, как медведь. Где только подцепила его, увела, небось. Сама Лариска кричит и причесывается, рьяно так, почти грубо.

Разозлился на жену свою злющую:

—  Хватит на людей наговаривать! —  вспылил.  —  Добротой поминать надо.

— Твою что ли ту русокосую? —  говорит.

Помню, вышел  из дома после слов этих и направился к приезжей семье.

— Спасибо, что крышу поправили,  — женщина говорит. — Хотя снег нынче мало валит.

 Она двигалась около печки легко, порхала будто.

—  Ешьте, ешьте пирог луковый с картофелем, а то стынет же.

Я швыркал сахарным чаем и представлял, что женился на любимой своей — рядом стройная, не сварливая, умная.

— Меня Софией величать, — произнесла женщина и засмеялась.

— Муж Софи называет.

 Затем ей неудобно стало, и стала она платок на голове перевязывать, будто лишнее что сказала. Тонкие кисти запорхали в воздухе. Я вдруг представил, как щекой своей дотрагиваюсь до ладоней ее. От такого неожиданного представления  уронил чайную ложку  и как неуклюжий медведь полез под стол достать треклятую ложку. А у самого мысленный образ ее лица перед глазами и не уходит. Стыдно стало, неловко, а она тем временем посуду чистую перебирала.

— В Вас действительно что-то французское есть. Поэтому он Вас Софи, и величает.

 Подумал про ее мужа и как-то внутренне разозлился. Такие женщины, как София не должны принадлежать мужчинам. Она будто выше всего простого, житейского.

— Нет, нет, я дитя родины нашей. Просто муж мой бедовый, странный. Он все на свете своими именами величает. Животные — "Быстролапые". Небо — "Потолок земной". Дети — " Маленькие солнца". Степан даже дом этот "Окошком" зовет, будто на него света больше попадает.

Я подумал,  что действительно света больше попадает с утра, когда солнце встает, но неприязнь к мужу Софи осталась.

— Солнце просыпается,  говорит он, набирается сил и с нами делится. Мы от сил не отказываемся и делами разными занимаемся.  Муж мой любит солнце, а я —  ветер. Он не понимает, почему  люблю ветер, но я знаю, почему он так ценит солнце.

— Он детей любит, — догадался я, мысленно проводя параллели.

— Верно, сказали. Вот мы ребеночка и ждем, — стыдливо посмотрела она на свой живот.

Я глянул и действительно — видно. Немного совсем, если только приглядеться.

— Хорошо переносите? — спросил я.

—  Это же не болезнь!  —  засмеялась София.  —  А что не болезнь, все в радость!

Я взглянул в глаза ее и оторопел —  сила в ее  немыслимой мне показалось. Мне даже не по себе от ее добрых слов стало. Мы с Ларой дома слова как-то иначе используем, будто неправильно — односложно и скучно. София —  другая женщина. Красотою наделена женскою и умом земным. Я даже мысленно поблагодарил Господа за новое соседство. Точно, будто прислал кто их свыше  в наше село.

София тем временем собрала крошки пирога со стола и пригласила нас с Ларочкой на новоселье.

— Не понравится Вам, София, моя Ларочка. Не любит она людей. Злость порой берет.