Тотем (новеллы)

Мой

― Говорят, отец у неё был дрессировщиком. Это гипноз? Нельзя же просто так подчинять себе … верно, не знаете. Так хочется всё рассказать. Наверно, следовало нам с ним пожениться. Надо было настоять. А то получается мой вовсе не муж. Сначала казалась ему остроумной подружкой -хохотушкой с кастрюлей тушёного мяса да картошки. Затем, поняла ― тот он, тот самый… Высокий, важный, будто король, спину так держал… знаете, словно есть у него дар какой-то, всем неведомый. Глаза тусклые, иногда дикие, точно ворон. Не вор, а сердце моё украл. У меня три сына ― двое близнецы, третий ― механик. Близнецам по двадцать лет, механик на пять лет старше. Они от первого мужа и единственного. А мой… не стал ни мужем, ни отцом, ни даже отчимом. А теперь точь-в-точь чужие. А она ему родная! Родная, настолько, что он с ума сходит. Да только всё по порядку надобно.

Наши отношения давно напоминали старый, сломанный холодильник, превратившийся в шкаф для хлама, ― ненужных вещей. Но я считаю, что всё это началось с цирка, ну и, конечно, переезда.

Переехала я в канареечно-жёлтый домик в погоне за высотой ― высокие потолки, готовый ремонт и фигурные такие радиаторы, которые понравились бы моему отцу, но точно не матери ― мыть неудобно. Мой мне во всём помогал, правда, недолго.

Стали жить в новом доме и перестали ссориться. Оказалось самое страшное ― перестать ссориться. Точнее, я гремела по всякому поводу, а он отшучивался больше другом, чем мужем. Это и напугало меня. Мой, а выглядит больше другом. Однажды, со слезами всё высказала, а он собрался уходить, только не пустила. Он остался, ещё более чужим, чем прежде. А на следующий день мы отправились в цирк.

Казалась себе счастливее самого весёлого клоуна в цирковом шатре. Только... всего одно представление ― и я потеряла его, а с ним ― всё, что так любила.

Понимаете, пять лет назад, мне показалось, он полюбил меня. Я младше его и сейчас младше. Сначала думалось, выбрал молодость (хотя у меня уже было трое детей, и я овдовела), а сейчас понимаю, ― не молодость он выбрал, а сам ― совершенный ребёнок, хоть и думает, годы его сильно меняют. Но мой не прав. Года не красят некоторых женщин, но мужчин годы жалеют. А теперь… он как будто молодеет. Это какое-то проклятье, потому, что от этого я люблю моего только больше. А скажи я ему об этом, ― не услышит.

В цирковой кассе перед нами неожиданно закончились билеты, и только мы собрались уходить, как одной беременной женщине стало нехорошо. Молодой мужчина крутился около своей жены с ужасом. Со всем пылом любви, когда любимой плохо, а как помочь не знаешь. Приехала скорая. Женщине стало лучше. Но пара всё рано решила идти домой, оставив билеты на полу. Мой поднял мятые билеты с пола. Кассир улыбнулась его красивому лицу, но он всё равно отдал ей за чужие билеты деньги. Мы зашли на представление.

Сначала выступал счастливый клоун с ящиком фантиков и с улетающим воздушным шариком. Дети вокруг так смеялись! Мой, глядя на них, довольно улыбался. Наверно, ему бы хотелось слышать смех своих детей. В тот день я впервые поняла это. Не могла я стать для него семьёй ― той семьёй, которая легко смеется в цирке, когда выступают клоуны.

Мой решил, шарик привязан и кто-то дёргает за ниточку. Но никогда в жизни я так не смеялась и чувствовала себя красивой, даже очень красивой ― брюнеткой с огненными глазами, выкрашенными волосами в жёлтый цвет, а коротко подстриженной , казалась себе ещё лучше.

Фокусники, иллюзионисты, восточная танцовщица с перьями на голове, арлекин-жонглёр, тигры с голодными и дикими глазами… я подумала мой перестал смотреть на меня голодными глазами, а повернув к нему лицо, увидела, что всё, как прежде. Его лицо сияло каким-то закалённым, непреходящим детством. Сжала ему руку, и его рука просто осталась в моей.

На сцену вышла девочка. Девушка ― из тех, которые вечные девочки. Знаете, такая, что сразу и не опишешь. Шевелюра пшеничных волос чересчур пышных и волнистых. Такие, наверно расчёсывать невозможно. Кукольное лицо. Сильно кукольное. Не люблю такие лица. Никогда не знаешь, о чём думают эти накрахмаленные куклы в рюшах и оборках! Сахарная, точно сделана из пыльцы.

Невысокого роста, но с норовом. Это я так подумала из-за того, что стоит в своём розовом платье с широченными рукавами – буфами одна на сцене, совершенно одна на сцене. Я бы давно рухнула, а она стоит и молчит под миллионом взглядов ― точёная скала на ногах.

Ну, думаю, сейчас какой-то обман будет. Фокусники уже обманывали. Чего ещё ожидать? Так мой говорил, когда в цирк шли. Вспомнила об этом и взглянула на него…

Никогда его таким не видела ― весь устремлён к ней. И большего не скажу. Мне неприятно об этом говорить и не буду.

Лучше не описывать, что я чувствовала и чувствую сейчас. Конечно, он и раньше поглядывал на женщин ― стройных, молодых, ― так, играюче… но теперь, это «играюче» было бы за счастье. Здесь что-то другое.

Захотелось уйти, но это означало бы ― признать проигрыш. И я осталась.

Девчонка стояла в волне меланхоличной музыки. Басы звучали так чётко, точно во мне. Хотелось выть, а я сидела и слушала то, что называю любовью.

Зал затих. Девчонка собрала внимание сразу. Зачем только нам достались эти билеты?! Билеты во втором ряду. Он сидел, оставляя ей всего себя и то, что я никогда прежде не обнаруживала в нём ― другое: сильное, свободное, не подчиняющееся мне ― только ей.

Всё это происходило быстро, за куцые мгновенья. Она украла его навек за какие-то секунды. Стало темно. На девчонку направили специальный свет, и она, как и было задумано, ― драматично осталась стоять на сцене.