Трактирщица на Драконьем Перевале

Пролог

Пролог. Тэсса

– Эй, рыжая! Иди сюда, посиди на коленках!

Грубый хохот. Пять мужиков за столом, красные лица, жирные пальцы, залапанные кружки. Запах пота, перегара и чего-то кислого, от чего тянет согнуться пополам. Но сгибаться нельзя. Нужно улыбаться и нести поднос. Нужно работать.

Третий день мне плохо. Голова раскалывается, тело горит, а пол под ногами качается. Но Барт сказал «иди работай, болеть будешь в свое свободное время», и я пошла. Потому что свободного времени у меня нет. И выбора тоже.

Мама назвала меня Тэссой. Как благородных леди. Мама верила, что красивое имя может изменить судьбу. Мама умерла, когда мне было четырнадцать. Судьба не изменилась. Точнее, изменилась — стала еще хуже.

– Рыженькая! Оглохла? Иди сюда, кому говорят!

Я подхожу. Ставлю кружки на стол. Руки трясутся, и одна кружка звякает о другую так громко, что мужик за столом ухмыляется.

– Трясешься? Замерзла? Давай погрею, – он хватает меня за бедро и тянет к себе. Сильно, по-хозяйски, как вещь.

Как хочется запустить кувшином в эту ухмыляющуюся морду. Прямо вот сейчас, с размаху, чтобы зубы полетели вместе с осколками. Кувшин тяжелый, глиняный, я бы попала, я знаю.

Мысль вспыхивает и тут же гаснет. Потому что я пугаюсь ее больше, чем этих рук на своем теле. Потому что если я ударю, меня вышвырнут. Барт вышвырнет, не задумываясь. А куда идти? На улицу? В лес? Женщине одной, без денег, без защиты?

Когда ты совсем одна на белом свете и некому тебя защитить, ты учишься терпеть. Быстро учишься.

– Отпустите, пожалуйста, – говорю я тихо. Так тихо, что сама едва слышу.

– Чего? Погромче давай!

– Отпустите, мне нужно работать.

Он отпускает. Не потому что я его попросила, а потому что ему уже стало скучно. Поиграл и бросил, как кошка бросает мышь, которая перестала дергаться.

Полли ловит меня за стойкой. Смотрит взволнованным взглядом и шепчет:

– Тэсс, ты горишь вся. Идти ляг, прошу. Я справлюсь одна.

– Барт не разрешит.

– Я поговорю с ним.

– Полли, я уже говорила. Днем. Он сказал: «болеть будешь в свое свободное время».

Полли стискивает губы. Она хочет сказать что-то плохое про Барта, я вижу. Но не говорит, потому что Полли тоже научилась терпеть. Мы обе научились. Мы обе знаем, что другого выхода нет, потому что таверна — это крыша над головой и еда, а значит жизнь.

Вечер. Мне становится совсем плохо. Перед глазами плавают темные пятна, и я цепляюсь за стену, чтобы не упасть. Последняя кружка чуть не выскальзывает из пальцев, но я ловлю ее в последний момент. Если разобью, Барт вычтет из жалования. А я три года коплю монеты в щели под кроватью. На столицу. На новую жизнь. На то, чтобы уехать отсюда и никогда не возвращаться.

Нужно просто еще немного подождать. Совсем немного.

Дверь распахивается, и в таверну входит барон Грэйвуд. С перстнями на каждом пальце, с лощеной улыбкой и вечно лебезящей перед ним свитой. Он садится за лучший стол, щелкает пальцами, и я несу эль на негнущихся ногах, молясь об одном: чтобы он не обратил на меня внимания, чтобы на этот раз обошлось.

Не обходится.

– О, рыженькая, – он ловит меня за руку, когда я ставлю кружку. Держит крепко, разглядывает, как товар на рынке. – Что-то ты совсем бледная сегодня. Нездоровится?

– Все хорошо, ваша светлость.

– Хорошо? Не похоже. Дрожишь, глаза мутные, – он проводит пальцем по моей щеке, и меня передергивает от этого прикосновения. – Впрочем, даже так ничего. Если помыть и приодеть, сойдет. Правда, ребята?

Его люди смеются. Дружно, привычно.

– Ваша светлость, мне нужно работать…

– Работать! – он передразнивает мой голос, тонко, визгливо. – Знаешь, рыженькая, у тебя вся жизнь пройдет в работе. Будешь таскать подносы до старости, а потом сдохнешь тут же, и никто не заметит. Мамка-прачка хотела дочку-леди? Не вышло, а? – он знает. Все на перевале знают про мою маму и про имя. Это местная шутка, которая никогда не устаревает. – Тэсса! Леди Тэсса! Из прачечной в высший свет!

Смех. Громкий, на весь зал. Кто-то из его людей хлопает по столу, как на представлении.

Мне хочется провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть. Стать невидимой, как я мечтала в детстве, когда другие дети дразнили меня «прачкиной дочкой» и «леди Помойка».

Но я стою. Улыбаюсь. Потому что если заплачу, будет только хуже.

Барон отпускает мою руку. Потрепывает по щеке, как собаку.

– Ладно, иди. И принеси еще эля. Кислая подавальщица портит аппетит.

Я приношу эль. Улыбаюсь. Возвращаюсь за стойку и прислоняюсь к стене.

Ноги подкашиваются. Вдруг пол летит навстречу. Темнота.

Полли находит меня на полу возле стойки. Барт не подходит. Шипит: «Уберите ее наверх, толку все равно нет». Полли затаскивает меня наверх. Укладывает и накрывает одеялом. Приносит воду и ромашковый отвар. Я пью и не могу остановиться, кажется что жар сжигает меня изнутри.

– Я приведу лекаря, – говорит Полли.

– Барт не даст денег.

– Я попрошу. Умолю.

Она уходит. Возвращается через полчаса. Без лекаря. Барт сказал: «Жалко тратиться. Отлежится».

Полли садится рядом и плачет. Тихо, чтобы я не слышала. Но я слышу. Я чувствую, как она прикладывает мокрую тряпку мне ко лбу.

Ночь, голоса внизу стихли. Полли спит на соседней кровати, вымотанная, со следами слез на щеках. Серый кот запрыгнул ко мне под бок, теплый и тяжелый. Мурлычет. Единственное существо в этой таверне, которое ни разу меня не обидело.

Жар пульсирует. Комната расплывается. Я думаю о маме. О том, как она верила, что у меня все будет по-другому. «Тэсса, ты будешь как настоящая леди. У тебя будет красивое платье и дом с камином».

Не вышло, мама. Прости.

Думаю о монетах, спрятанных в щели под кроватью. Их бы хватило на дорогу до столицы. Может быть. Если бы я могла встать. Если бы ноги слушались. Если бы мир перестал качаться и тонуть в темноте.