Трамвай

Трамвай

– Просыпайся. Открывай глаза. Все хорошо. Все закончилось.

Я начал медленно приподнимать веки. Слепящий свет. Из него, словно из тумана, начали выплывать обрывки цветов и звуков. Хотя нет, звук был один – монотонный стук колес, тыдым-тыдым тыдым-тыдым... Вскоре мои глаза привыкли к слепящему свету. Передо мной появились сиденья, поручни, окна. Я повернул голову направо, там была кабина водителя, обычного такого водителя, в старой потрепанной куртке, пережившей, кажется все, что только можно, таких же поношенных и видавших виды джинсах, черно-коричневых ботинках и кепке-восьмиклинке. Я не мог рассмотреть его лица, но не думаю что там было бы что-то выдающееся, вы все сотни раз видели лица водителей: уставшие морщинистые лица с пожелтевшими от постоянного курения зубами, да вы и без меня знаете, если хоть раз катались в подобном транспорте. Я сидел в трамвае. Обычном старом трамвае, оставшемся еще с советских времен, который, казалось, вот-вот развалится прямо на глазах, и... нет, он не развалился. «Почему эту рухлядь никак не заменят?» – подумал я.

И я сидел и ждал. Чего ждал? Чего-то ждал. Знаете, как это обычно бывает, сидишь и ждешь, так долго ждешь, что уже и не помнишь, зачем сидишь и чего ждешь. Мне стало скучно просто сидеть и ждать, и я решил посмотреть в окно. Свет, только слепящий свет и лишь изредка проскакивающие силуэты деревьев и зданий.

– Где мы? – спросил я у водителя.

Ответа не последовало. Лишь легкое покачивание головой оживило неподвижный силуэт вагоновожатого.

Я снова посмотрел в окно. Все такой же слепящий свет. Я прислушался. Звуков тоже не было, только стук колес, все такой же стук, как и тогда, когда я только проснулся. Проснулся? Чтобы проснуться надо заснуть, а я не засыпал, или просто не помнил, что засыпал. Я? Что такое «я»? Стоп, а правда, кто я?

Только сейчас ко мне пришло осознание, что я ничего не помню, вот вообще ничего, как после долгого сна первые секунды находишься в прострации. Сколько я тут нахожусь? Сколько времени прошло? Сколько я уже сижу в трамвае? Минуты, часы, дни? Черт, не помню, надо спросить у водителя.

– Извините, а вы не знаете, кто я? – и снова никакого ответа.

– Пожалуйста, ответьте мне, где мы?! – закричал я.

Я пошел по направлению к кабине водителя:

– Ответьте мне!

Я начал стучать по стеклу, отделявшему кабину водителя. Я стучал и стучал все сильнее, пока у меня не начали болеть руки. Я вздохнул и пошел обратно. Оставалось только ждать. Сидеть и ждать. Снова.

Я закрыл глаза и передо мной в адском хороводе начали кружиться обрывки воспоминаний, но мне не удавалось схватить ни одно из них. Я все тянулся к образам мелькающим в моей голове, и вот, изловчившись, я сумел схватить один из них.

Родильное отделение. Лицо мамы, врача. Они улыбались. Лица медленно растворяются во тьме. Передо мной детская площадка, я играю в песочнице, неподалеку, на скамейке сидит мама и плачет. И снова воспоминание растворяется. Дом, отец пьян, он выгоняет меня из комнаты и я слышу крики родителей. И опять меня уносит круговорот из воспоминаний. Моих воспоминаний. Да, я почти уверен что воспоминания мои, но они кажутся мне такими далекими и ненастоящими.

Я сижу с мальчиком. Каким мальчиком? Это мой брат. Входная дверь открывается. «Прячься!» – говорю я брату, тот залезает в шкаф и я накрываю его пледом. Когда отец возвращался домой пьяным, это было понятно по его грузным шагам и мы прятались куда только можно. В таком состоянии он нас часто избивал, говорил что воспитывает, а потом, когда трезвел извинялся. Он бил и извинялся, бил и извинялся, и, казалось, этот цикл длится вечно: удары, крики, извинения, удары, крики... Наверное он нас даже любил, но мы его ненавидели, ненавидели всем сердцем. А мама, почему она не ушла, разве можно было любить такое чудовище? Она рассказывала, что раньше он был другим, пока его не выперли с работы. Тогда-то у него и сорвало стоп-кран и начался этот порочный круг из ударов и извинений. Нет! Хватит! Пожалуйста! Но меня никто не слышал. И ненавистные воспоминания все больше затягивали меня в свой сумасшедший танец.

Все закончилось. Я стою напротив брата. «Пожалуйста, не оставляй меня с ним, я не выдержу», – просит меня Миша. Да, его звали Миша. А как звали отца? А мать? Не помню. «Я найду работу и увезу тебя отсюда, обещаю», – говорю я ему. «Нет, нет, нет. Не оставляй его», – пытаюсь сказать я, настоящий я, но никто меня не слышит. И это воспоминание тоже растворяется, на его место приходит другое.

Я держу в руке письмо. Он не выдержал. Нашел отцовский пистолет и... ну вы поняли. Почему я его не послушал? Почему не остался?

И тут все покатилось к черту. Целиком поглощающий цикл саморазрушения. Не было ни дня, чтобы я не вспоминал брата. И снова калейдоскоп воспоминаний, одинаковых воспоминаний, словно я попал в день сурка, один день сменяется другим таким-же. Захламленная квартира, пустые бутылки, работа. Работа? Где же я работал? Ах, черт, не могу вспомнить. И почему меня оттуда не выперли? Я помню что ненавидел работу, но она хоть как-то не давала мне спиться и скопытиться раньше времени. Довольно часто мне звонила мама с просьбами навестить умирающего отца, но я не хотел его видеть. Это он убил Мишу. Хотя нет, не он, вернее не только он. Это я оставил брата наедине с этим чудовищем. Бросил его.

Ясное воспоминание было словно пощечина, оно прервало этот порочный круг. Звонок матери, он наконец сдох. Но я почему-то не радовался. Мама просила прийти на похороны. Ладно, ничего страшного не случится если я посмотрю на хладное тело этого монстра.

Я ясно помню тот день, в отличие от остальных, слившихся в один отрезок времени. Да, отрезок времени, именно так это и ощущалось. Помню тело отца, его помещают в гроб. Помню людей стоящих возле гроба, они все в черном, как это обычно принято на похоронах, я тоже в черном. А я ведь думал одеться во все цветастое, но нет, не хочу расстраивать маму, хотя она как-то не спешила защищать нас с братом. Гроб помещают в яму. Мне надоело здесь находиться и я ушел.