Трансформеры : Тень Квинтессона

Часть 2. Зеркальные Осколки. Эпизод 6. Багровый плен

Тьма была не просто отсутствием света — она была живой, густой, как смола, что обволакивала каждую частицу его существа. Змейк, трансформер, чьё имя когда-то звучало с гордостью, медленно возвращался к сознанию, его системы скрипели, сопротивляясь, как ржавый механизм, что отказывается оживать. Холод металлического пола камеры вгрызался в его броню, пробираясь сквозь трещины и вмятины, что покрывали его некогда тёмно-синюю обшивку. Боль — острая, пульсирующая — вспыхнула в его цепях, как молния, что бьёт по обнажённым проводам, и он зашипел, его механический выдох эхом отозвался в тесном пространстве, растворяясь в багровом сумраке.

Его оптика, тусклая и мерцающая, с трудом ожила, её правый сенсор дрожал, выдавая помехи — то ли от повреждений, то ли от истощения энергона, что тёк по его системам тонкой, едва живой струйкой. Левый сенсор, всё ещё яркий, но потемневший от усталости, уловил слабый багровый свет, что сочился из узкой щели в потолке. Этот свет отражался в каплях конденсата, что блестели на полу, как крошечные кровавые звёзды, и Змейк, не шевелясь, смотрел на них, пока его процессор пытался собрать воедино осколки реальности. Где он? Что с ним случилось? Его искра, слабая, но упрямая, билась в груди, как пойманная птица, что бьётся о прутья клетки.

— Жив… всё ещё жив, — прохрипел он, его голос был низким, надтреснутым, как металл, что гнётся под ударом. Он попытался шевельнуться, но боль пронзила его, острая, как клинок, что вонзается в броню. Его рука, покрытая глубокими царапинами и ожогами, медленно скользнула по полу, пальцы задели конденсат, и он почувствовал его холод, липкий, почти живой. Его броня — тёмно-синяя, с серебряными вставками, что когда-то сверкали под солнцем Кибертрона — теперь была изуродована. Вмятины на груди обнажали внутренние механизмы, провода искрили, а на шее, чуть ниже вокодера, тускло пульсировал багровый имплант — чужеродный, вживлённый Квинтессонами, его слабый свет синхронизировался с его искрой, как насмешка над его свободой.

Змейк стиснул зубы, его оптика мигнула, и он заставил себя приподняться, опираясь на дрожащую руку. Камера была тесной — стены из гладкого, тёмного металла без единого шва окружали его, их поверхность отражала багровый свет, создавая иллюзию, что они дышат, сжимаются, готовые раздавить его. Потолок был низким, а вместо двери — мерцающее энергетическое поле, его багровое сияние дрожало, как поверхность воды, но Змейк знал: одно касание — и разряд пронзит его, как молния. Он видел это поле раньше, в других местах, в других кошмарах, что слились в его памяти в единый мрак.

— Не сломали… не сломали меня, — пробормотал он, его голос дрожал, но в нём звучала искра упрямства, что горела в нём, несмотря на всё. Он закрыл оптику, пытаясь вспомнить — что угодно, лицо друга, шум ветра на свободном Кибертроне, звук шагов по металлическим мостам. Но воспоминания ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь боль и этот багровый свет, что проникал даже сквозь закрытые сенсоры.

Его рука бессознательно коснулась импланта на шее, и он отдёрнул её, как от огня, чувствуя, как чужая энергия шевелится в нём, как паразит, что ждёт своего часа.

Капля конденсата сорвалась с потолка, её звук — тихий, но резкий — разорвал тишину, и Змейк вздрогнул, его оптика вспыхнула, сканируя камеру. Он был один, но не одинок — он чувствовал их, Квинтессонов, их присутствие, что витало в этом месте, как тень, что следит из-за угла. Его сенсоры мигнули, улавливая слабый гул, что доносился откуда-то из глубины комплекса — низкий, монотонный, как биение сердца машины, что никогда не спит. Этот звук был его тюремщиком, его палачом, и всё же он цеплялся за него, потому что он означал, что он ещё жив, что он ещё может бороться.

— Я найду выход, — прошептал Змейк, его голос стал твёрже, хотя боль не отступала. Он сжал кулак, его броня скрипнула, и капля конденсата, отражённая в его оптике, стала для него маяком — крошечной искрой в этом мраке, что напоминала ему о его цели. Он не знал, сколько времени провёл здесь, не знал, что ждёт его за этим полем, но он знал одно — его искра всё ещё горела, и пока она горит, он будет искать путь. Даже если этот путь ведёт через ад.

Тьма камеры сжимала Змейка, как кулак, что не разжимается, её холодные пальцы вгрызались в его броню, усиливая боль, что пульсировала в каждом суставе, каждом проводе. Он всё ещё сидел на холодном металлическом полу, его тёмно-синяя броня, изуродованная царапинами и ожогами, скрипела, пока он медленно поднимал голову, заставляя себя оглядеться. Его оптика, правая всё ещё мерцала с помехами, а левая горела тусклым, но упрямым светом, скользила по стенам, пытаясь найти хоть что-то — трещину, шов, намёк на выход. Но стены были безупречны — гладкие, как обсидиан, их тёмная поверхность поглощала багровый свет, что сочился из щели в потолке, и отражала его в искажённых бликах, что плясали, как призраки, насмехаясь над его надеждой.

Змейк сжал кулак, его пальцы задели конденсат на полу, и он почувствовал, как его липкая влага цепляется к его броне, как будто сама камера пыталась удержать его. — Проклятое место, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём звучала искра гнева, что тлела в нём, несмотря на слабость. Он заставил себя встать, его ноги дрожали, броня на коленях треснула, издавая резкий скрип, и он опёрся на стену, её холод обжёг его ладонь, как ледяной клинок. Камера была тесной — шаг вправо, шаг влево, и он уже касался стен, их гладкость казалась ему живой, как кожа какого-то чудовища, что дышало в унисон с низким гулом, доносившимся откуда-то из глубины комплекса.

Его взгляд остановился на выходе — там, где должна была быть дверь, мерцало энергетическое поле, его багровое сияние дрожало, как поверхность кровавого озера, готового поглотить любого, кто осмелится приблизиться. Оно гудело, тихо, но угрожающе, и Змейк почувствовал, как клаустрофобия сжимает его искру, как невидимая рука, что давит на грудь. Он шагнул ближе, его ботинки звякнули о пол, и остановился в шаге от поля, его оптика сузилась, изучая его. — Что ты такое? — прошептал он, его голос дрожал от смеси страха и любопытства, что всё ещё теплилась в нём, как отголосок того Змейка, что был разведчиком, что искал ответы даже в самых тёмных уголках.