Травница

Глава 6. Как ни в чем не бывало

На следующий день в школе Даша чувствовала себя так, будто надела кожу наизнанку. Каждый звук — звон школьного звонка, шёпот одноклассников, скрип открывающихся дверей — отзывался в груди острой, колющей болью. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, казался пронизывающим насквозь, обнажающим все её переживания.

Она старалась не смотреть в сторону Влада, но периферическое зрение, словно предатель, упорно подсказывало ей каждое его движение. Он стоял у окна, оживлённо болтая с приятелями. Его смех звонко раздавался в гуле школьных голосов, ослепительная улыбка была обращена куда-то вдаль — словно для него не существовало ни обещаний, ни немой боли в её сердце. Расслабленная поза, беззаботный вид — в нём не было ни капли напряжения, ни тени того, что можно было бы назвать «семейным» кризисом.

Проходя в класс, Даша ощущала себя стеклянной — хрупкой, прозрачной и готовой рассыпаться от малейшего прикосновения. Её плечи были напряжены, а пальцы до боли сжимали лямки рюкзака. Ей казалось, что все вокруг видят насквозь её унижение, её ночное ожидание у старого скрипучего крыльца, её глупые, наивные надежды, которые сейчас разбивались о реальность с оглушительным звоном.

Стены класса давили, воздух казался густым и вязким. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь пыльные окна, больше не согревали, а резали глаза, как осколки льда. Знакомые лица одноклассников расплывались перед глазами, превращаясь в размытые пятна.

На перемене судьба на мгновение столкнула их взгляды в школьном коридоре. Их глаза встретились буквально на секунду — но ее хватило, чтобы мир вокруг Даши рухнул в бездну.

Влад кивнул ей коротко, деловито, как малознакомой однокласснице, с которой однажды делали совместный проект. В этом жесте не было ни тепла, ни намёка на прежние чувства. Лишь холодная, отстранённая вежливость. А в следующий миг он уже повернулся к Светке, что-то весело ей говоря. Та захихикала в ответ, и этот смех вонзился в сердце Даши острыми иглами.

У неё перехватило дыхание. Лёгкие будто сковало льдом, а мир перед глазами закружился в безумном танце. Это было хуже, чем просто игнорирование. Это было предательство — жесткое, безразличное, стирающее все их тайные вечера, все шёпоты под звёздным небом, все обещания, данные в полумраке зарослей.

Этот короткий жест говорил громче любых слов: «Ты неважна. Всё прошло».

Она отвернулась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Коридор расплывался перед глазами, голоса одноклассников сливались в единый, раздражающий гул. Ноги едва держали её, а сердце билось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Прислонившись к холодной стене, Даша закрыла глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам. Но каждый вдох приносил новую волну боли, а каждый выдох уносил с собой частицу её прежней жизни, прежней веры в любовь.

Мир вокруг казался чужим и враждебным.

Она больше не могла терпеть эту неопределённость. Каждая минута молчания разрывала её изнутри, превращая душу в клубок запутанных нитей. Дождавшись, когда толпа у раздевалки поредеет, оставив лишь редкие кучки учеников, болтающих у вешалок, Даша с трудом заставила себя подойти к Владу.

Спина её вжалась в холодную, шершавую стену, будто это была единственная опора в мире, грозящем рассыпаться на части. Свет люминесцентных ламп, бьющий прямо в лицо, был резким и неприятным.

— Влад, что вчера случилось? Я ждала… — её голос прозвучал тихо и хрипло, будто её душили невидимые руки. В груди сжимался ком, а пальцы до боли впились в складки кофты.

Он обернулся, и на его лице расплылась маска лёгкого, наигранного удивления, словно он только что вспомнил о её существовании. Его взгляд скользнул по ней, как по незнакомому предмету, случайно попавшему в поле зрения.

— А, Даш… Привет. Вчера? — он взмахнул рукой, отмахиваясь от вопроса, как от назойливой мошкары. В его движениях сквозила небрежность, почти раздражение. — Родители загрузили. Машину разгружали, потом гости из города нагрянули. Телефон, кстати, сел намертво. Извини, честно.

Он выпалил это скороговоркой, не глядя ей в глаза. Его взгляд блуждал по школьным стенам, цеплялся за проходящих мимо учеников, скользил по потолку — куда угодно, только не на неё. Слова его были гладкими, как галька, отполированная тысячами оправданий, и такими же холодными.

В груди у Даши что-то надломилось. Она чувствовала, как надежда, ещё теплившаяся внутри, медленно угасает, как свеча на ветру.

— Ты мог бы хотя бы смс кинуть… — выдохнула она, ненавидя себя за эту подобострастную, умоляющую нотку, что прокралась в голос. «Не унижайся», — кричало что-то внутри, но слабость была сильнее.

— Да не было возможности! — его брови раздражённо поползли вниз, а голос стал резче, нетерпеливее. — Ну, не устраивай сцену, ладно? Всё же нормально.

Он снисходительно улыбнулся, словно успокаивая капризного ребёнка, и потянулся за курткой, демонстративно игнорируя её боль и растерянность. Его поза, движения, даже выражение лица говорили громче любых слов: «Ты не стоишь моего времени. Твои чувства для меня — пустяк».

— Кстати, сегодня тоже не смогу. Дела. — Бросив эту фразу через плечо, он развернулся и шагнул в сторону выхода.

Это слово — «Дела» — прозвучало как щелчок замка, навсегда закрывающего дверь в тот мир, который она себе выстроила. Оно было таким окончательным, таким неоспоримым, что у Даши перехватило дыхание. Сердце сжалось, а в груди образовалась ледяная пустота.

— Какие дела? — выдохнула она, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие волны. Слёзы жгли глаза, но Даша упрямо сдерживала их, стараясь сохранить последние капли самообладания. Она теряла остатки достоинства, но остановиться уже не могла.

Влад шагнул назад, его лицо закаменело. В глазах вспыхнуло неподдельное раздражение — такое искреннее, что у Даши мороз пробежал по коже.

— Семейные, — отчеканил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты же не будешь вникать во все наши семейные дела? У тебя своих, наверное, полно. С бабушкой своей, с её травками.