Травница

Глава 7. Тихий ужас

Следующие несколько дней превратились для Даши в бесконечный кошмар, будто она оказалась в густом, непроглядном тумане. Звуки доносились до неё приглушёнными, искажёнными, словно проходили сквозь толстый слой ваты. Краски мира поблекли, всё вокруг затянуло грязной, мутной плёнкой — так бывает, когда смотришь на реальность сквозь запотевшие очки.

Школа, которая раньше была местом встреч и робких надежд, теперь превратилась в лабиринт чужих взглядов и равнодушных стен. Влад явно избегал её. Его фигура то и дело мелькала в школьных коридорах — но лишь для того, чтобы тут же исчезнуть за углом, свернув на лестницу или в боковой проход.

Случалось, их взгляды всё же пересекались —невольно, на долю секунды. И каждый такой миг резал Дашу по живому. В его глазах она читала только досаду и холодное, отстранённое нетерпение, будто она была надоедливой мухой, нарушающей его покой.

Но душевная боль оказалась не самым страшным испытанием. Вскоре тело начало подводить её. Оно посылало тревожные, непонятные сигналы, шептало на языке, которого она не понимала.

Сначала появилась тошнота — кислая, противная, накатывающая по утрам, как только она открывала глаза. Даша пыталась убедить себя, что это просто реакция на измотанные нервы, на бессонные ночи, проведённые в тревожных раздумьях.

Затем начались внезапные приступы головокружения. Стоило ей резко встать — и пол уходил из-под ног, мир начинал кружиться в безумном танце, а в ушах раздавался пронзительный звон. Она хваталась за стены, за спинки стульев, за любую опору, лишь бы не упасть.

Но самым пугающим был другой симптом — странная, тянущая боль внизу живота. Будто что-то медленно наливалось свинцом, распирало изнутри. Это ощущение было совершенно не похоже на привычные недомогания, которые она знала раньше.

Мысли, чёрные и навязчивые, как пауки, заползали в сознание, оплетали его липкой паутиной. Даша пыталась отмахнуться от них, давила их в кулаке силой воли, гнала прочь.

«Не может быть. Просто не может. Мы же были осторожны… почти всегда».

В памяти всплывали редкие, пьянящие моменты в сумерках старого дома. Моменты, когда осторожность и рассудок отступали перед слепой, всепоглощающей страстью.

Она видела себя со стороны — краснеющую, задыхающуюся от счастья и страха, забывающую обо всём на свете. И вместе с воспоминаниями приходил стыд — жгучий, всепоглощающий, обжигающий до слёз.

А следом накатывал леденящий ужас. Он медленно, неотвратимо подползал к самому сердцу, сжимая его ледяными пальцами.

Даша сжималась от этих ощущений, закусывала губу, чтобы не закричать, не выдать свою панику. Она бродила по дому как тень, с трудом справляясь с повседневными делами. Еда казалась безвкусной, любимые книги не увлекали, музыка раздражала.

Мир вокруг застыл в тягостной неопределённости. Каждый день тянулся бесконечно, а ночь не приносила облегчения — только новые кошмары и бессонные часы, проведённые в слезах и тревожных раздумьях.

Она знала: рано или поздно придётся взглянуть правде в глаза. Но пока что Даша отчаянно цеплялась за остатки надежды, за иллюзию того, что всё это — просто дурной сон, который вот-вот закончится.

Только сон затягивался.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные оконные стёкла, рисовал на полу причудливые узоры. В воздухе витал густой, пряный аромат сушёных трав — душицы, зверобоя, мяты. Бабушка с привычной ловкостью перебирала пучки растений, раскладывая их по холщовым мешочкам.

Даша помогала ей, механически перекладывая душистые веточки, но мысли её витали далеко отсюда. Тревога лежала на груди тяжелым камнем.

Внезапно мир вокруг неё закружился, как в безумной карусели. Комната поплыла перед глазами, сливаясь в размытое пятно. Тёмные и светлые круги затанцевали в воздухе, сливаясь в тошнотворный узор.

Голова закружилась с такой силой, что у Даши перехватило дыхание. Колени предательски ослабли, и она инстинктивно схватилась за край стола — за шершавое, липкое от смолы дерево, чтобы не упасть.

— Детка, да ты белая, как полотно! — испуганно воскликнула Нина Семёновна, мгновенно оказавшись рядом. Её сильные руки крепко, уверенно обхватили плечи внучки.

Даша почувствовала, как бабушкины пальцы нащупали влажный, холодный лоб. Затем Нина Семёновна проверила пульс на запястье — учащённый и неровный, как у пойманной птички.

— Что с тобой? Уже неделю ты ходишь, как тень, ничего не ешь. Не иначе, хворь какая-то пристала.

Даша с трудом сфокусировала взгляд на морщинистом, обеспокоенном лице бабушки. Сердце колотилось в груди, а в горле стоял ком.

— Да ничего, бабуль, просто устала, — отозвалась она, стараясь дышать глубже, ровнее, чтобы выровнять предательски сбившееся дыхание. — Контрольные, все дела…

Бабушка не отводила взгляда. Её глаза, ясные и проницательные, будто видели Дашу насквозь — все её тревоги, невысказанные страхи, тайные мысли. В этом пристальном, тяжёлом, как камень, взгляде читалось не осуждение, а глубокая, бездонная печаль.

Она словно видела то, что Даша отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя, — тот пульсирующий зародыш правды, что таился в самой глубине её существа.

Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Солнечный луч, пробившийся сквозь занавеску, золотил седые волосы Нины Семёновны, а в морщинах вокруг глаз затаилась грусть.

— Говорить не хочешь — не надо, — тихо, почти шёпотом, произнесла бабушка, медленно отпуская её плечи. В её голосе звучала не обида, а печаль, будто она знала больше, чем могла сказать.

— Но помни, от земли недуги идут, от земли же и лечение. Не запускай.

Вечер опустился на посёлок тяжёлым, душным одеялом. Сумерки медленно заполняли крошечную комнату, просачиваясь сквозь тонкие занавески. В воздухе витал знакомый с детства аромат — смесь запаха старых книг с подоконника и свежих яблок, которые бабушка оставила дозревать у окна.

Даша заперла дверь, будто пытаясь отгородиться от всего мира. Тишина комнаты давила на виски, а каждый шорох казался оглушительным: тиканье часов, скрип половиц.