Травница

Глава 20. Воспоминание из детства

Раннее утро застало Дашу уже на ногах. Ещё до восхода солнца, когда роса серебрилась на траве, словно россыпь драгоценных камней, она, заспанная, с волосами завязанными в тугой узел на затылке, выходила во двор. Её шаги были уверенными, хотя в душе ещё жила тревога.

Перед собой она катила коляску, где мирно спала Анюта, укутанная в тёплое одеяльце. Первые лучи солнца золотили её светлые волосики. Даша направилась к колодцу — скрип вёдер разбудил кур, спавших на насесте. Птицы встрепенулись, захлопали крыльями, приветствуя новый день.

Затем она пошла к козе Белке, которая встретила её нетерпеливым блеяньем. Даша присела на низкую скамейку, прислонив коляску к стойлу, и, положив голову на тёплый, упругий бок животного, начала доить. Струи молока серебристыми арками падали в подойник. Руки ныли от работы, спина затекала, но когда она прислушивалась к ровному дыханию дочери, усталость отступала.

День превращался в вереницу нескончаемых дел. Даша возилась в огороде, выпалывая сорняки, а Анюта лежала рядом на расстеленном одеяле. Малышка ловила ручками солнечных зайчиков, которые плясали на её личике, и следила за проплывающими по небу облаками. Каждый наклон давался с трудом, каждая грядка становилась маленьким подвигом, но Даша упрямо продолжала работу.

Позже наступала очередь стирки во дворе. В большом цинковом тазу пенилась вода, мыльная пена разлеталась во все стороны, когда Даша тёрла бельё о ребристую доску. Анюта, лежа в коляске, с интересом наблюдала за мамой. Чтобы развлечь дочь, Даша надувала мыльные пузыри — они переливались на солнце всеми цветами радуги, и малышка тянула к ним пухлые ручки, улыбаясь беззубым ртом. В эти мгновения вся тяжесть будней растворялась в её детском смехе, и сердце Даши наполнялось теплом.

К закату, когда тени становились длинными и причудливыми, она снова шла к Белке. Потом вела на привязи соседскую корову, которую взялась подоить за пару литров молока. Работа шла молча, автоматически — мышцы ныли от усталости, но стоило ей украдкой взглянуть на Анюту, мирно посапывающую в коляске, как по телу разливалось странное, тёплое спокойствие. Силы возвращались, словно сама земля давала ей свою энергию, помогая нести бремя новой жизни.

Слух о том, что «Семёновна-младшая» приняла первую больную, разнёсся по посёлку с удивительной скоростью, словно круги по воде после брошенного камня. Люди перешёптывались, обсуждали, сомневались, но в их глазах всё чаще появлялась надежда.

И вот в одну из ночей, когда Даша, еле держась на ногах от усталости, наконец-то уложила Анюту в колыбель, у калитки раздались шаги — на этот раз более уверенные, тяжёлые, но всё ещё крадущиеся, словно пришедший боялся быть замеченным.

Даша только-только прилегла, закрыв глаза, как вдруг услышала стук — не в дверь, а в оконное стекло. Короткий и робкий звук, какой обычно делали самые осторожные посетители, те, кто стыдился своей боли и слабости. Сердце её сжалось от знакомой тревоги, но вместе с ней появилось и странное, новое чувство — будто что-то встало на свои места, вправилось.

Так и должно быть.

Ночью.

Тайно.

При свете керосиновой лампы.

Она медленно поднялась с кровати, прислушиваясь к дыханию спящей Анюты. В доме было тихо, только сверчки за окном затянули свою песню, да где-то вдалеке лаяла собака.

На пороге, кутаясь в жилет, стояла пожилая, сухонькая женщина, которую Даша знала лишь в лицо — тётя Валя, жившая на другом конце посёлка. Её седые волосы выбились из-под платка, а сама она, казалось, с трудом держалась на ногах. Одной рукой она держалась за дверной косяк, а другой — за поясницу. Её лицо, испещрённое морщинами, было искажено гримасой боли, а в глазах читалась такая мольба о помощи, что у Даши защемило сердце.

— Прости, дитятко, — прошептала тётя Валя, пугливо озираясь в темноту за спиной. Её голос дрожал от боли и страха. — Спину прихватило… Совсем скрутило. Твоя бабка… покойница, царство небесное… всегда мазью своей помогала. Может, осталось чего? Рецепт знаешь?

Даша молча кивнула и пропустила гостью внутрь. В доме стоял густой, непривычный для постороннего человека запах — смесь грудного молока и чабреца, разложенного на столе. Этот аромат стал новой нормой жизни Даши, странным, но уже привычным сочетанием.

— Садитесь, — тихо указала она на табурет у печки.

При свете керосиновой лампы Даша начала искать в бабушкиных записях нужный рецепт. Её пальцы скользили по страницам травника, а глаза напряжённо всматривались в мелкий почерк.

Внезапно из соседней комнаты донёсся прерывистый, жалобный плач Анюты. Даша замерла, разрываясь между необходимостью помочь чужой боли и зовом собственного, беззащитного ребёнка. Её сердце сжалось от переживаний.

— Иди, иди к ребёнку, не сиди как вкопанная, — кивнула тётя Валя, морщась от нового приступа боли. — Я подожду. Куда я денусь…

Даша стремительно бросилась в комнату, подхватила на руки расплакавшуюся дочь. Анюта, почувствовав знакомый запах и биение материнского сердца, почти сразу успокоилась, уткнувшись мокрым от слёз личиком в плечо матери.

Держа дочь на руках, Даша вернулась в горницу. Стоя в дверях, покачивая Анюту, она одной рукой продолжала листать тяжёлую книгу, водя пальцем по строчкам. Страницы мелькали под её дрожащими пальцами: «ревматизм», «прострел», «боль в суставах»… Она искала, щуря усталые глаза, стараясь не упустить ни одной детали.

— Бабушка делала с можжевельником и зверобоем, — наконец с облегчением выдохнула она, найдя нужную страницу. — Но… здесь написано, что нужно настаивать две недели. На спирту.

На лице тёти Вали, в её потухших глазах, отразилось глубокое разочарование. Её плечи поникли, а дыхание стало прерывистым от боли.

— Две недели… а мне сейчас хоть волком вой… Каждую ночь… заходится… — прошептала она, с трудом сдерживая стон.

Даша обвела взглядом комнату, в которой застыла напряжённая тишина. Её взгляд скользнул от плачущей от боли тёти Вали к мирно посапывающей Анюте, устроившейся у неё на плече. Затем глаза остановились на тёмном силуэте бабушкиного сундука в углу комнаты.