Травница и витязь

Травница II

На другой день, ближе к вечеру Мстислава отправилась в поселение. Староста Вторак велел, чтобы встречать наместника явились все. А еще хотела она обменять травяную настойку, которую сделала, чтобы одолеть лихоманку незваного гостя, на снедь.

В избе прибавилось едоков, но не работников. Приходилось стряпать на пятерых, и оба чужака, назвавшиеся Вячко и Яром, ели за семерых. Скудные припасы Мстиславы таяли на глазах, а сказать что-либо не позволяла гордость.

Отец любил говаривать, что гордость и честь — все, что остается у человека перед смертью. Его самого погубила честь. Пока выходило, что дочери уготована судьба страдать от гордости.

Если бы Мстислава была посговорчивее да поласковее глядела хоть на того же Славуту, может, и изба была к зиме добротно проконопачена, и козочку удалось завести, и снеди было в избытке.

Но ласково глядеть она разучилась четыре зимы назад, в Новом граде. Как и доверять.

Жених отучил.

Перехватив горшок, который прижимала к боку, второй рукой Мстислава поправила накинутый на плечи платок. Дни становились студеными, осень выдалась холодной, а ведь не минула еще и половина. Впереди же их ждала такая же холодная зима...

— Мила! — ее заметила и окликнула красивая, молодая женщина в нарядном платке. Она держала за руку мальчонку — того самого, который сунул ладошку в печь и которому травница варила мазь от ожогов.

— Насилу тебя догнала, запыхалась, — жена дядьки Молчана, Раска, приветливо ей улыбнулась. — Поблагодарить хотела за снадобье моему горемыке. Руки у тебя золотые, ему полегчало, едва я тряпицу приложила!

Мстислава улыбнулась и, поколебавшись, потрепала мальчонку по светлым волосам.

— Больше в печь ладони не суй, — сказала строго.

— А что это ты? Для кого? — Раска пошла с ней вровень и кивнула на увесистый горшочек.

— Да так, — Мстиша повела плечами. — Сготовила с избытком. Может, кому сгодится.

— Елкой пахнет как, — протянула женщина, принюхавшись. — Я помню, елка — она от лихоманки. Это кого у тебя прихватило? Неужто братишку?

Мстислава щелкнула про себя языком. Разболталась! Да и спутница ей уж больно глазастая да сметливая попалась.

— Деда Радима, — отговорилась совсем коротко.

— Да? — Раска бросила на нее косой взгляд. — А я его только по утру видала...

Во рту сделалось сухо-сухо, но травница велела себе улыбнуться.

— Да вот набегался в одной рубахе-то, а нынче лежит на полатях — а сам горячий, как печь!

— А-а-а-а — лоб женщины разгладился. — Ну, помогай Макошь.

— Благодарствую, — Мстислава перевела дух.

Благо вышли к середине поселения, где избы стояли кучно, и окружили их другие женщины и девки, и Раске нашлась собеседница посговорчивее. Мстиша же чувствовала, как под рубахой по хребту одна за одной скатились капли пота, который прошиб ее, когда Раска принялась расспрашивать.

Мстислава-то, вестимо, складно врать выучилась за четыре зимы. Коли жить хочется, то многое выучишь. Но прежде в избе могла она отдохнуть и не притворяться, а нынче дома стало так же страшно, как и везде.

Она шагала встречать наместника с упавшим сердцем. Люта брать не стала, чтобы присматривал тот за чужаками. Нынче себя корила: а коли обидят его? Мало ли что она услышит. Кого там разыскивают уж какой день по лесам, полям да деревням? И дураку ясно, что из-за пустяка наместник Велемир терем не покинул бы да на коня не забрался. Стало быть, приключилось что-то.

Но дурное ли? Хорошее ли?..

Люди, собравшись у избы старосты, гудели и переговаривались, без дела переступали с ноги на ногу. У Мстиславы руки давно затекли держать нелегкий горшок. Уж все было обсуждено: у кого как корова утром подоилась, кто сколько куделей выпрял, у кого после полевых работ прихватило поясницу, чья дочка миловалась на сеновале с парнишкой, за которого не была просватана...

Мстислава только по сторонам цепко глядела да, высмотрев Славуту, переходила подальше, от одной тесной кучки баб да девок к другой. Говорить с ним не хотелось отчаянно.

— А ну цыц! — во всю глотку рявкнул староста, когда вдали показался край личного стяга наместника Велемира.

— Ой, бабоньки, нынче на витязей полюбуемся, — пискнула одна молодка.

Мстислава хмыкнула и отвернулась. Она в свое время налюбовалась. Так налюбовалась, что вовек бы никого не видела.

— Молчи, дура! — прикрикнули на нее мужики. А следом почти сразу расправили пошире плечи да ноги расставили.

Наместник Велемир возглавлял конный отряд из дюжины воинов. Они остановились недалеко от толпившихся, и тогда вперед ступил староста Вторак и первым поклонился гостям.

— Здрав будь, Велемир Переславич, — зычно промолвил он и коснулся земли ладонью.

Ему вторили все жители поселения. Мстислава чуть горшок не выронила, пока гнула спину. Распрямившись, принялась украдкой разглядывать наместника и дружинников. Сердце тоскливо заныло. Когда-то простой люд так кланялся ее отцу. Когда-то витязи, что брезгливо морщились нынче, сворачивали головы ей вслед, а батюшка гонял их с подворья, чтоб не смели засматриваться на дочку.

Когда-то...

Пришлось до боли закусить щеки, чтобы прийти в себя.

Наместник Велемир был молод и пригож собой. Открытое лицо без шрамов — редкость для воина. Волосы цвета липового меда придерживала на лбу нарядная, шелковая перевязь. Плащ его не уступал, пожалуй, княжескому.

Вокруг полетели восхищенные бабьи вздохи. Красив. Чем-то напоминал Станимира, и Мстиславе захотелось сплюнуть себе под ноги.

Заместо, она лишь крепче перехватила горшок да прислушалась. Староста как раз окончил приветственные речи, на которые молодой наместник ответил устало и как-то недобро.

— Не заходил ли кто в деревню чужой, мужик? — спросил тот нетерпеливо, едва Вторак Младич умолк.

— Не видали, господине... — отозвался поспешно, но досаду скрыть не сумел.

Он-то, верно, чаял, что наместник с ним по-другому говорить станет. Потому и всем явиться велел, чтобы поглядели, как его милостью осыпят да обласкают.