Травница в доспехах, или рецепт от семи бед

Аптека на краю вселенной. Глава 1

Свет в аптеке включался всегда с одинаковым усилием — сначала лениво помаргивал, будто раздумывая, стоит ли вообще ради меня стараться, потом заливал зал ровным мертвенным сиянием, от которого лица клиентов приобретали оттенок баклажана, а мои собственные руки — цвет очищенного картофеля. Флуоресцентные лампы, особый ад позднего капитализма, придуманный, чтобы человек за прилавком забыл, как выглядит естественное освещение. Я щёлкнула вторым выключателем, и холодильники с витринами загудели в унисон — низко, обиженно, как коллеги в понедельник.

Пахло, как всегда, пластиком и дешёвыми поливитаминами — тем самым сладковатым химическим духом, который въелся в стены, в халат, кажется, и в саму меня, потому что дома я иногда ловила его от собственных волос. Запах пятнадцати лет. Запах, который никогда не выветривается.

До открытия было еще как минимум полчаса, но за дверью уже скапливалась очередь. Люди почти всегда приходят раньше — люди, которым позарез нужны были капли в нос, антибиотики без рецепта и подтверждение того, что они умнее любого дипломированного специалиста в радиусе целой вселенной или как минимум трёх районов.

Я отперла замок, перевернула табличку и отступила за прилавок, как в окоп.

Первым влетел мужчина в спортивных штанах с лампасами, из тех, что носят одновременно достоинство и хамство. Он навалился локтями на витрину, отчего та жалобно скрипнула, и произнёс, минуя всякие «здравствуйте» и «добрые утры»:

— Амоксиклав. Упаковку. Нет... две.

— Рецепт? — спросила я, не поднимая взгляда от кассы, где как раз загорелся очередной чек предыдущей смены, требующий сверки.

— Какой рецепт, женщина, у меня горло! — Он ткнул пальцем в собственное горло, будто это был неоспоримый юридический документ. — Я сам знаю, что мне надо! Я этим лечусь третий год!

Третий год амоксиклавом от горла. Прекрасно. У человека, вероятно, уже сформировалась персональная колония бактерий, устойчивых ко всему, кроме святой воды и осинового кола, а он почему - то гордится этим, как золотой медалью.

— Антибиотики отпускаются по рецепту, — повторила вновь. Ровно. На автопилоте. Эту фразу я могла произнести во сне, под наркозом, в состоянии клинической смерти. — Терапевт в поликлинике напротив принимает с восьми.

— Да вы все там... — Он поискал слово, не нашёл достаточно едкого и махнул рукой. — Купи, называется, лекарство в аптеке. Полный дурдом!

Он вышел, хлопнув дверью так, что колокольчик над ней издал звук раненого барабана. Следующая женщина протиснулась к прилавку с той особой скорбной решимостью, с которой люди приходят требовать средство «чтоб сразу помогло и без химии». Я уже знала весь её монолог наперёд, практически до последней интонации.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я отсчитывала ей сдачу. Я прижала трубку плечом.

— Аптека.

— Агата Сергеевна? — Голос менеджера с базы, вкрадчивый, как у человека, который уже знает, что сейчас скажет неприятное, и заранее предпочитает подстелить соломку. — Тут такое дело... По витаминам группы B поставка сдвигается. Дней на десять, может, и больше.

— На десять?

— Ну, вы поймите, логистика, границы, то-сё. — Он вздохнул с профессиональной печалью. — Но не переживайте! Мы вам замену пришлём! Прямо сегодня же. Позиция интересная, вы такой у себя точно не видели, там...

— Спасибо.

Я положила трубку раньше, чем он успел объяснить, чем именно интересна замена. У меня не было ни сил, ни любопытства выслушивать. «Замена» на языке базы означала что угодно — от просроченного гематогена до партии БАДов с названием, которое не выговорит трезвый человек. Пришлют, распишусь, впихну на полку между корвалолом и лейкопластырем, продам какому - то бедолаге, который всё равно верит, что помогает.

Женщина забрала сдачу и что-то бормотала про совесть — то ли мою, то ли фармацевтическую вообще. Я кивала. Кивать я тоже умела на автопилоте.

Очередь текла не переставая. Капли, пластырь, «а от давления что подешевле», «а вот по телевизору говорили». Руки делали, рот отвечал, а я где-то посередине этого всего просто отсутствовала, как отсутствует радиоприёмник, из которого вытащили батарейки, но он по инерции ещё светится индикатором.

Пятнадцать лет. Я пришла сюда в двадцать, полная той идиотской юной уверенности, что буду помогать людям. Помогать... Я подбирала аналоги подешевле, объясняла, почему нельзя запивать таблетки водкой, отказывала в антибиотиках человеку в лампасах, и так каждый день, одни и те же лица — или, точнее, одно и то же лицо, размноженное в тысячах экземпляров, приходящее ко мне утром за подтверждением, что оно всё делает правильно, а я неправа уже потому, что стою по другую сторону стекла.

В затишье между клиентами я подняла глаза и увидела витрину — большую стеклянную панель, отделявшую зал от улицы, серой и мокрой. А в ней — отражение.

Женщина в белом халате. Волосы забраны кое-как, потому что зачем стараться. Под глазами — синяки, которые уже не спишешь на плохой сон, потому что плохой сон стал константой, а не событием. Уголки губ опущены так, будто их держали невидимые гирьки. Немолодая, усталая, тусклая под этим противным трупным светом.

Я смотрела на неё пару секунд, честно пытаясь понять, кто это.

Тридцать пять. Мне тридцать пять. В зеркале должна была быть я — та, что собиралась объехать полмира, выучить итальянский, открыть что-нибудь своё, маленькое, тёплое, с деревянными полками и запахом трав вместо этого пластика. А было вот это.... чучело. И самое страшное — женщина не выглядела несчастной. Она выглядела смирившейся. Это хуже всего, почти невозвратность.

Колокольчик снова дёрнулся. Вошёл дедок за валидолом, потом мамочка с орущим свёртком, потом ещё кто-то, и отражение растворилось в череде движений, и я снова стала руками, кассой и голосом, произносящим «по рецепту».

Так проходил день. Так проходили все дни. И я даже не догадывалась, что этот — последний из них.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌‌​​‌​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌​​​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌​‌‍