Требуется святая. Опыт не обязателен

Глава 1. Чужое платье

Пробуждение началось с холода. Он просачивался не снаружи, а будто бы рождался где-то внутри костей, мерзкой ледяной крошкой царапая позвоночник.

Елена Викторовна поморщилась, не разлепляя глаз. В висках стучал тяжелый, глухой молот, отдаваясь тошнотой где-то в горле. Первая мысль была привычной и злой: «Никогда больше. Никакой текилы с отделом логистики. И плевать, что закрыли квартал».

Она попыталась перевернуться на другой бок, ожидая почувствовать мягкость своего ортопедического матраса и прохладу шелковой наволочки, но вместо этого плечо врезалось в твердый, неровный камень. Боль, острая и реальная, заставила её резко выдохнуть.

Это было не похмелье. Похмелье, даже самое зверское, после корпоратива в честь слияния компаний, не сопровождается ощущением, что тебя пропустили через мясорубку, а потом выкинули на бетонный пол в неотапливаемом складе.

Елена замерла, прислушиваясь.

Пахло не дорогим кондиционером её спальни и не перегаром вчерашнего веселья. Пахло сыростью, застоявшейся водой, воском и какой-то сладковатой дрянью, напоминающей ладан, но с тошнотворным металлическим привкусом. Так пахнет в старых церквях, где слишком давно не проветривали. Или в морге, который пытались замаскировать под церковь.

Она с трудом разлепила веки. Ресницы казались слипшимися, словно их смазали чем-то густым. Мир перед глазами плыл, двоился, собирался в пятна.

Она лежала на полу. Каменные плиты, истертые временем, холодили кожу сквозь тонкую ткань. Вокруг, вычерчивая сложный узор, горели свечи. Сотни свечей. Их пламя вытягивалось вверх неестественно ровными струнами, не давая тепла, только дрожащий, болезненный свет.

— Получилось... — выдохнул кто-то над головой. Голос был старческий, дребезжащий, пропитанный тем самым фанатичным восторгом, от которого у Елены всегда сводило скулы. Так обычно говорили менеджеры по продажам, впаривая заведомо убыточный проект. — О, Великая Матерь, получилось!

Зрение наконец сфокусировалось.

Она находилась в каком-то подвале. Или крипте. Своды терялись в темноте, выхватываемые лишь пятнами света. А прямо перед ней стояла делегация ряженых.

Человек пять, не меньше. Все в балахонах, расшитых золотом так густо, что ткань казалась тяжелой, как ковер. В центре возвышался старик. Высокая митра на голове, посох в руке, красная мантия, ниспадающая складками. Вылитый Папа Римский, только из бюджетной постановки провинциального театра.

«Корпоратив зашел слишком далеко? — мелькнула раздраженная мысль. — Кто-то из инвесторов решил устроить квест? За мои же деньги?»

Старик в красном шагнул к ней. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, светилось елейной улыбкой. Он раскинул руки, словно собирался обнять её, грязную и лежащую на полу.

— Возрадуемся же! — провозгласил он, и эхо подхватило его голос, разнося по каменному мешку. — Святая прибыла к нам в час великой нужды! Приветствую тебя, Дитя Света, сосуд благодати...

Елена попыталась приподняться. Руки дрожали, отказываясь держать вес тела. Слабость была чудовищной, словно из неё выкачали не только силы, но и пару литров крови. Она оперлась локтем о камень, чувствуя, как кружится голова, и хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, выдавила:

— Вы кто такие, блять?

Эффект был мгновенным. Словно кто-то выключил звук.

«Папа Римский» застыл с поднятыми руками. Его благостная улыбка сползла, обнажив растерянность и какой-то мелкий, животный испуг. Стоящие за его спиной фигуры в капюшонах шарахнулись назад, как от прокаженной.

— Что?.. — просипел старик, моргая. — Что ты сказала, дитя?

Елена наконец села. Каждое движение давалось с боем. Грудную клетку сдавило, воздуха не хватало. Она чувствовала себя так, будто пробежала марафон без подготовки, хотя всего лишь поднялась.

— Я сказала, — она набрала в легкие побольше спертого воздуха, — что здесь происходит? Где я? И если это розыгрыш, то вы, господа, уже уволены. Без выходного пособия.

Старик побледнел. Он опустил руки, перехватил посох поудобнее, словно тот был дубиной, и обернулся к своим спутникам.

— Проверьте печать! — визгливо крикнул он, тыча в Елену узловатым пальцем. — Живо! Что-то не так! Свет не мог прислать... такое!

Двое из свиты, молодые мужчины с лицами, лишенными всякого интеллекта, но полными служебного рвения, бросились к ней.

Елена дернулась, пытаясь встать, но ноги запутались в длинном подоле. Она не успела.

Грубые руки схватили её за плечи, рывком развернули.

— Не дергайся, — прошипел один из них ей в ухо.

— Убрал лапы! — рявкнула Елена.

Она попыталась вырваться. Привычка сработала быстрее, чем осознание ситуации: центр тяжести вниз, резкий рывок локтем...

Ничего не вышло.

Её тело не слушалось. Оно было ватным, мягким, бесполезным. Рывок получился жалким, похожим на трепыхание пойманной рыбы. Мышцы, которые она годами тренировала в зале, исчезли. Вместо силы была пустота.

Один из жрецов бесцеремонно схватил её за запястье, задирая рукав тонкого платья. Второй уже тянул руки к вороту, намереваясь распахнуть его, чтобы осмотреть ключицы.

Это было унизительно. Это было мерзко. Как осмотр товара на таможне. Как ветеринарный контроль перед закупкой скота.

Внутри Елены, под слоем шока и физической немощи, вскипела холодная ярость. Та самая, которая заставляла замолкать совет директоров. Если тело подвело, оставался голос.

Она перестала трепыхаться. Вместо этого она подняла голову и посмотрела прямо в глаза тому, кто держал её за ворот. Тяжелым, немигающим взглядом.

— Если ты сейчас же не уберешь руки, — произнесла она тихо, с той ледяной интонацией, от которой у её подчиненных обычно потели ладони, — я тебе их оторву.

Жрец замер. В его глазах мелькнуло сомнение. Он явно не ожидал от "сосуда благодати" тона рассерженной фурии.

— Господин Верховный Жрец... — неуверенно пробормотал он, ослабляя хватку. — Печати на запястьях есть. Они... они светятся. Но она...