Третья сторона монеты

Пролог

2015 год

Она позвонила в три семнадцать ночи.

Я не спала. Я вообще плохо спала в том году — писала диплом, пила кофе литрами и слушала, как за стеной сосед сверлит стены даже после полуночи. Но в ту ночь было тихо. Даже сосед угомонился.

Телефон зажужжал на тумбочке, и я сразу поняла: это Марина. Сестра никогда не смотрела на часы, когда ей нужно было поговорить. Жила по своему графику, в своем часовом поясе, где всегда было время для правды.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Уже нет.

Она хмыкнула. Я слышала, как она закуривает — этот характерный щелчок зажигалки, потом долгий выдох в трубку. Она знала, что я ненавижу, когда она курит. Знала и делала назло.

— У меня для тебя новость, — сказала она.

— Хорошая или плохая?

— Разная.

Я села на кровати, накинула одеяло на плечи. За окном был март, слякотный, больной питерский март, когда снег уже не белый, а серый, как старый бинт, и с неба падает непонятно что — то ли дождь, то ли снег, то ли просто сырость, въедающаяся в кости.

— Я встретила мужчину, — сказала Марина.

Я молчала. Она встречала мужчин часто. Каждый раз с таким лицом, будто нашла Святой Грааль, а через месяц Грааль оказывался пластиковым стаканчиком из-под кофе.

— Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Он не такой, как все.

Я закатила глаза в темноте. Эту фразу она говорила про каждого.

— Он писатель, — продолжила Марина. — Настоящий. Не какая-то там журналишка из желтой газетенки. Он книги пишет. Умные. Тяжелые. Знаешь, про что?

— Про что?

— Про смерть.

Я поежилась. Не от холода — от чего-то другого. От того, как она это сказала. С каким-то благоговением, что ли. Будто смерть — это красиво. Будто писать про смерть — значит быть глубже других.

— Марин, — осторожно начала я, — а тебе не кажется, что...

— Не начинай, — перебила она. — Я знаю, что ты скажешь. Что он странный. Что я опять вляпалась. Что надо быть осторожнее. Я всё это уже слышала. От тебя. От мамы. От подруг, которых у меня почти не осталось, потому что они устали слушать про мои проблемы.

— Я не про то, — соврала я. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива, — сказала она. И после паузы добавила: — Знаешь, он на мне жениться хочет.

Я замерла.

— Вы знакомы две недели.

— Три.

— Это ничего не меняет.

— Аня, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, будто я пытаюсь отнять у нее последнее, что у нее есть, — ты просто не понимаешь. Когда встречаешь своего человека — чувствуешь. Сразу. Без вариантов. И если я сейчас откажусь, я буду жалеть всю жизнь.

Я молчала. Она ждала. Я знала, чего она ждет — моего благословения. Чтобы я сказала: «Ну, если ты счастлива, то я за тебя рада». Чтобы я сняла с нее груз вины за то, что она опять делает глупость.

Я не сказала.

— Познакомь меня с ним, — попросила я вместо этого.

Она засмеялась. Недолго, сухо.

— Ты его не примешь. Ты вообще никого не принимаешь. Сидишь в своей психологии, всех анализируешь, раскладываешь по полочкам... Он для тебя сразу станет пациентом. Ты на людей иначе смотреть не умеешь.

— Это неправда.

— Правда. Ты даже меня всегда анализировала. Помнишь, в детстве, когда я плакала, ты говорила: «Расскажи, что случилось, давай разберем ситуацию»? А мне не надо было разбирать. Мне надо было, чтобы ты просто обняла.

Я закрыла глаза. Она была права. Она всегда была права в таких вещах. Я действительно была такой — занудной, правильной, вечно лезущей с советами туда, где нужны были просто руки.

— Я обниму, — сказала я тихо. — Привези его. Я обниму вас обоих.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ладно. Скоро приедем. Он хочет показать мне Москву. Говорит, там особая энергетика, нужная для его книги.

— В Москве?

— Ага. Поживем немного, а потом вернемся. Я тебе позвоню.

— Позвони.

— Ань?

— Что?

— Я тебя люблю. Ты дура, конечно, но я тебя люблю.

Я улыбнулась в темноте.

— Я тебя тоже. Береги себя.

— Ага.

Она отключилась.

Я еще долго сидела на кровати, глядя в окно на серое питерское небо. За стеной сосед наконец-то включил дрель. С ума сойти, три часа ночи, а он сверлит. Я думала о том, что надо бы вызвать полицию, но мне было лень. Я думала о Марине. О ее новом писателе, который пишет про смерть. О том, что от одной этой фразы у меня мурашки по коже.

Я не знала тогда, что это был последний раз, когда я слышала ее голос.

Через две недели она позвонила снова. Я не взяла трубку — была на паре, переводила телефон в беззвучный режим и забыла выключить. А когда перезвонила — было уже занято. Потом еще и еще.

Вечером пришло сообщение от мамы. Короткое, как удар током.

«Марина в реанимации. Срочно приезжай. Москва. Больница имени Склифосовского».

Я не помню, как собиралась. Не помню билетов, поезда, такси. Помню только белые коридоры, запах лекарств и лицо мамы — серое, осунувшееся, с красными глазами.

— Что случилось?

— она сама себя …, — сказала мама. И заплакала.

Я не поверила. Марина? Сам…? Она, которая боялась стоматологов и не могла смотреть хорроры? Которая звонила мне в три ночи, чтобы рассказать про новую любовь? Нет. Этого не могло быть.

Но это было.

Ее нашли в номере дешевой гостиницы на окраине Москвы. Таблетки. Много. Записка была короткой: «Простите. Я больше не могу».

Я не видела тела. Не пустили. Сказали — не надо, не смотри, запомни ее живой.

Я запомнила. Я запомнила ее голос в ту последнюю ночь. Ее смех. Ее «я тебя люблю».

А еще я запомнила, что в списке вещей, найденных на месте, значилась какая-то рукопись. Листы формата А4, исписанные от руки. Чужим почерком. Их изъяли как улику, а потом, когда дело закрыли, вернули маме.

Мама отдала их мне.

— Тут что-то про нее написано, — сказала она. — Я не могу читать. Слишком больно. Разберись сама.

Я взяла тонкую стопку листов. На первой странице было выведено красивым, каллиграфическим почерком: