Три белых гвоздики

Три белых гвоздики

Светлой памяти любимой бабушки,

Валентины Михайловны Рыжиковой.

Парк разбили на окраине города, по высокому берегу смирной речушки. Когда-то здесь высились городские стены; смотровые башни нависали над тихой водой, часовые вглядывались в тёмную глубину. Инга слышала жуткие городские байки о том, что некоторые не возвращались. Говорили, что их уносила река, но все объясняли по-разному: одни верили в духов, что живут на речном дне; другие – в суровость командующих, жестоко каравших всякого, кто засыпал на посту. Как бы там ни было, старая крепость давно сравнялась с землёй, унеся с собой и древние тайны, и кости защитников. Бабушка говорила, что, когда сажали деревья – рябины, осины, вязы, – редко находили даже небольшие обломки.

В бабушкином фотоальбоме – тяжёлом, в бархатной зелёной обложке – хранились нечёткие чёрно-белые снимки. Бабушка на них не старше сегодняшней Инги. В тёмно-сером пальто (сама утверждает, что в коричневом и что под ним – школьное платье с чёрным фартуком и комсомольский значок) и вязаной шапочке, с саженцем в руке, она смущённо улыбается, глядя в объектив. Фотоаппарат, на который снимают бабушку, всегда представляется Инге громоздким: на трёхногом штативе, с длинным плащом из тёмно-синей ткани. Из него, говорят, вылетит птичка, и все – и бабушка, и её школьная подруга Зинка, письма которой лежат в бабушкиной жестяной коробке с росписью под хохлому, и синеглазый Костя Воробьёв (на фотографии глаза у него серые, но Инга верит бабушке на слово), и другие девчонки и мальчишки, весь бабушкин класс – оборачиваются к фотографу, немного растерянные, немного взъерошенные – подростки в ожидании чуда.

На фотокарточках бабушка тоненькая, как только посаженное деревце, с гладким, точно юные листья, лицом. Кажется, она вот-вот рассмеётся, подхватит Зинку под руку, и они запляшут – когда маленькая Инга капризничала, бабушка кружилась с ней по гостиной, напевая что-то бойкое, с присвистом и улюлюканьем. Иногда Инга задумывается, какой был у бабушки-девочки смех. Наверное, как в старых фильмах: озорной и громкий.

Лето в тот год было тёплое. Бабушка часто гуляла в парке: то с подругой Зинкой, то с Костей Воробьёвым – ведь это наш парк, говорила она, мы над ним шефствуем. Деревья тянулись вверх, посылали приветы спутникам, заполнявшим орбиту. Бабушка надевала платья в горошек и туфли на каблуке. Деревья растили крону, становясь похожими на маленьких львов с пышными гривами, – бабушка заливисто смеялась, встряхивая остриженными под каре волосами. Костя Воробьёв держал её за руку, когда они возвращались с танцев. Когда шли на танцы, тоже держал. И всё смотрел, смотрел: в искристые карие глаза (они не выцвели и к шестидесяти), на вздёрнутый нос, на рассыпавшиеся по плечам веснушки – будто боялся, что бабушка ускользнёт, растает в вечернем тумане, точно речная фея.

В зелёном альбоме живёт бабушкина юность: синеют глаза Кости Воробьёва, белым цветут гвоздики.  Бабушка доставала его с полки, смахивала пыль с обложки, с опаской перелистывала страницы. Руки – морщинистые, узловатые – заметно подрагивали; так бывает, когда касаешься чего-то хрупкого, невосстановимого. Бабушка касалась памяти о том, во что уже с трудом верится.

Кора парковых деревьев напоминает бабушкины руки. Инга прижимается к ним щекой.

Костю Воробьёва река унесла в марте. Тогда они – Костя, бабушка, Зинка – кончали десятый класс, готовились к выпускным экзаменам. На весенние каникулы уходили шумно: последние каникулы в школе, дальше институт, взрослая жизнь – гуляй, пока гуляется. Вернулись притихшие. Когда директриса объявляла, что «ученик 10 «А» класса Воробьёв Константин трагически погиб, провалившись под лёд», десятый «А» уже знал. Стояли, понурившись, не глядя друг на друга, на директрису, на враз угомонившихся восьмиклассников. Смотрели в пол, изредка кося глазами на бабушку. Она одна не опустила головы. Стояла и смотрела поверх голов одноклассников – со стороны казалось, что в пустоту. Инга уверена: бабушка смотрела в сторону парка.

Инга стоит на высоком берегу реки – там, где раньше чернели зубцы крепостной стены, а теперь шелестят серебристые вязы. Берег напротив – пологий, поросший лесом. Из-за него и построили когда-то высокую стену. Зимой реку можно перейти по льду. Бабушкин отец был охотником, ходил в лес на лыжах. В год, когда он не вернулся, бабушке исполнилось десять. Его тоже забрала река, шепчет Инга, уткнувшись носом в изломанную кору.

В декабре они приходили в парк считать снегирей. Костя Воробьёв говорил, так можно предсказывать грядущий год: чётное число – к добру, нечётное – к худу. Бабушка не помнит, сколько снегирей они насчитали в ту зиму. Бабушка пишет выпускное сочинение, сдаёт экзамены, уезжает из города – прочь от чёрной реки, парка-недоросля, солёных кошмаров. Бабушка заканчивает институт. Выходит замуж. Возвращается в город. Потому что бабушкиной маме тяжело одной. Ей чудится скрип лыж за окнами и голос мужа, но, когда она обувает калоши и выходит за порог, во дворе пусто; только деревянная калитка скрипит, раскачиваясь на ветру, и метель выводит тоскливую песню.

Инга никогда не видела живых снегирей. Красногрудые птицы давно перестали летать в город. Может быть, они прячутся в лесу, но в лес, через реку, не ходит никто из её семьи. Если бы и ходили, что толку? Инга не верит в приметы и ненавидит считать. В аттестате об основном общем образовании у неё тройка по алгебре, потому что в девятом классе все вокруг что-то считали. Сколько послать телеграмм, сколько заплатить батюшке, сколько человек пригласить на поминки... А считать нужно было, сжимает зубы Инга, совсем другое. Сколько бабушка жила без Кости Воробьёва. Сколько Инге предстоит жить без бабушки.