Три дня до полуночи

Глава 7

Никита

Что-то теплое и шершавое, будто наждачная бумага в бархатных перчатках, методично скользит по моей щеке. Я отмахиваюсь во сне, пытаясь отогнать навязчивое ощущение, принимая его за продолжение какого-то абсурдного сновидения. Оно возвращается. Теперь к подбородку, с легким мокрым нажимом. Пауза. И снова по переносице, оставляя влажный, прохладный след прямо на носу.

– Перестань… – хриплю я, не открывая глаз, зарываясь лицом в подушку.

Ответом становится недовольное, гулкое сопение где-то в районе виска и еще один решительный заход, широкий, шершавый язык шлепается мне прямо на веко.

Черт возьми! Просыпаюсь я от того, что меня яростно отмывают. Открываю один залипающий глаз и вижу над собой огромную золотистую морду, перекрывающую весь обзор. Бублик завис надо мной как самый ответственный дежурный санитар, высунув розовый язык до пола и испепеляя меня взглядом, полным профессионального беспокойства: «Доброе утро, человек. Ты еще дышишь? Щас проверим качество умывания».

— Эй… — хриплю я, пытаясь отодвинуться в сторону. — Алё, золотой, прекрати санитарную обработку…

Он, разумеется, воспринимает это слабое сопротивление как горячее одобрение и начинает облизывать с удвоенной страстью, теперь сосредоточившись на ухе, затем подбородке. Чудесное, бодрящее пробуждение. Именно так я всегда мечтал встречать утро в свои тридцать: под собачьей мойкой высокого давления

— Хватит… Я сдаюсь!

Пёс довольно фыркает, его хвост с грохотом бьет по тумбочке. И он отходит, чтобы начать скакать вокруг кровати энергичными заячьими прыжками. Так радостно, как будто я только что сообщил ему, что нашел его личный завод колбас.

Я протираю лицо ладонью. Поворачиваю голову в сторону где спит моя соседка. Полина, раскинулась посреди кровати с королевским, бесстыдным размахом, тихо узурпировав около 80% пространства и столкнув меня, на самый жалкий край. Как это вообще получилось за ночь? Моя серая футболка, предложенная ей вчера все же пригодилась. Сейчас задралась на бедра, обнажая ногу, закинутую поверх одеяла. Вторая нога… Вторая нога, похоже, где-то под одеялом, и ее коленка упирается мне в бок. Одна рука раскинута в мою сторону, ладонь лежит в сантиметре от моей грудины. Мой взгляд, против моей воли, медленно и подробно скользит по этой картине. По изгибу бедра, который мягко очерчивает ткань моей же футболки. По красивой, плавной линии спины, уходящей под одеяло. По чуть приоткрывшемуся плечу, где майка сползла, обнажив ключицу и начало…

Стоп. Стоп. Стоп.

Это же Поля Дрель блин. Я трясу головой, как после удара, пытаясь отогнать мысли, которые сейчас определенно, категорически и нагло не к месту. Беру себя в руки. Точнее, пытаюсь.

Наклоняюсь к ней и осторожно, двумя пальцами, трясу за то самое обнаженное плечо. Кожа под пальцами теплая и неожиданно мягкая.
— Полин. Эй. Проснись. Твой четвероногий монстр явно хочет на улицу. Или на завтрак. Или на мировой рекорд по прыжкам на месте. Давай угомони, я ещё поспать хочу.

Она издает сонное, глубокое «мррф», которое больше подошло бы большой кошке, поворачиваться всем телом на бок, и решительно закидывает на меня свою голую ногу. Затем бормочет что-то неразборчивое, похожее на «еще пять минут, Бублик, не ори», и ее рука обнимает меня за талию. Ее лицо теперь уткнулось мне в плечо, и дыхание теплое, ровное щекочет кожу на шее. Я замираю. Не могу сдержать широкой, дурацкой ухмылки, которая расползается по лицу сама по себе. Вот это поворот. Цербер в объятиях. И главное, сама инициатор захвата. Без объявления войны. Вероломно, во сне.

— Так, ну ты, конечно, устроилась отлично… — говорю я в пустоту, не решаясь пошевелиться.

– Поля, серьезно, – повышаю голос, слегка щекоча ее ребра свободной рукой. – Собака. Писать хочет. Или есть. Не знаю… Может и то, и другое. Но выглядит он очень требовательно. И смотрит так, будто я лично украл его кость и съел на глазах у всей стаи.

Бублик, увидев, что его хозяйку пытаются поднять, подходит к кровати, ставит передние лапы на край и делает самое виноватое и несчастное лицо, какое только может сделать пес его комплекции

— Полина-а-а, — тяну я уже более настойчиво, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. — Твоя собака требует внимания. А твоя нога… – мой взгляд снова, против воли, скользит к тому самому обнаженному бедру, которое так и лежит на мне, будто на своем законном месте. – …требует, пожалуй, слишком много моего личного внимания. Просыпайся уже.

Что-то бормочет еще раз, как будто ругается на какой-то сонный кошмар, и вдруг вздрагивает всем телом. Ее пальцы, лежащие у меня на боку, непроизвольно сжимаются, впиваясь в кожу короткими ноготками. Затем она медленно, мучительно медленно, будто поднимая тяжеленный груз, открывает глаза. Долгие секунды ее взгляд мутный и несфокусированный от сна, блуждает по потолку, затем с неохотой опускается на мое лицо. И вот тут начинается самое интересное. Я вижу, как в ее карих глазах, обычно таких колючих, проносится целая буря в замедленной съемке: туманное непонимание: «Где я?». Мгновенное, хлопающее осознание: «О Боже, это он!». Волна чистой паники: «Что я делаю?!». И, наконец, сокрушительное смущение, от которого ее щеки покрываются густым румянцем, идущим аж до ушей.

– Вот же… черт, – выдыхает она хриплым, спросонья голосом, в котором смешались ужас и досада.

Мгновенно, как ошпаренная, она отдергивает от меня руку и ногу, как от раскаленной плиты, и отползает на свою половину кровати, с силой натягивая мою футболку, которая с глупым упрямством продолжает задираться, обнажая то бедро, то бок. Она выглядит как пойманный на горячем грабитель, пытающийся застегнуть пиджак на все пуговицы, чтобы выглядеть прилично.

– Ты… Мы… Я… – слова путаются, превращаясь в бессвязное мычание.

Со всей силой она тянет за одеяло, пытаясь укрыться, и тем самым стаскивает его с меня, оставляя меня в одних боксерах на всеобщее обозрение. Широко открывает глаза, и с видимым ужасом, зажмуривается, отворачиваясь будто надеясь, что я испарюсь.