Три дня до полуночи

Глава 16

Полина

Дверь за Никитой закрывается с тихим, мягким щелчком, словно обитая тканью, будто и она извиняется вместе с ним. Я опускаюсь на край кровати, и ещё долгих несколько секунд сижу, не шевелясь, словно каменная. В груди пустота, выжженная и холодная, но при этом в ней ноет глухая, разлитая боль, точно после долгого, изматывающего бега, когда ты вроде бы уже остановился, а сердце всё ещё бешено колотится где-то в основании горла, пульсируя в висках. Потом я выдыхаю. Медленно. Очень медленно, чувствуя, как мелкая, предательская дрожь в кончиках пальцев и поджилках коленей понемногу стихает, уступая место тяжёлой, свинцовой усталости.

Бублик подходит осторожно, его когти цокают по полу, кладёт свою тяжёлую, умную голову мне на колени, вздыхая глубоко, по-собачьи, шумный выдох, от которого колышется шерсть на его боках. Потом он снова поднимает на меня взгляд, молчит. Но взгляд такой понимающий, сочувствующий. Как у хорошего психолога с дипломом и двадцатилетним стажем, который уже всё про тебя знает, но ждёт, когда ты сам дойдёшь.

— Не смотри на меня так, — бурчу я, вытирая влажные, солёные щёки ладонями. Кожа на лице горит. — Я знаю. Я опять всё слишком близко к сердцу приняла. Опять думаю о других больше, чем о себе.

— Вот скажи мне, Бублик, — наклоняюсь я к его мохнатой морде, и он ловит моё дыхание тёплым носом — почему я не умею быть по-настоящему злой? Почему не могу хлопнуть дверью так, чтобы стёкла задребезжали, и сказать: «А пошли вы все»? Почему мне обязательно нужно прокручивать в голове, как у бабушки заболит сердце, как дед нахмурит свои седые брови, как Никите будет неудобно и неловко, как всем вокруг… а мне?

Глажу его по тёплой, бархатистой голове, между ушами, и он прикрывает глаза, издавая тихое урчание удовольствия. Его спокойствие лишь подчёркивает бурю внутри меня.

— Почему я такая? — спрашиваю я уже тише, шёпотом, уже у самой себя, глядя в тёмное окно, где вижу свое отражение.

Бублик молча вздыхает, и я вместе с ним, как эхо.

— Вот именно, — выдыхаю я, и звук выходит сдавленным, рваным. — Потому что я дура. Добрая. Наивная. Удобная. Как диван, на который все садятся, не думая, выдержит ли.

Слова, жёсткие и колючие, царапают изнутри, как битое стекло. Я злюсь. На Волкова, его наглую самоуверенность. На себя, за эту вечную мягкотелость. На эту чёртову ситуацию, где я снова оказываюсь «понимающей», «входящей в положение», «терпеливой».

— И ведь самое обидное, — говорю уже почти беззвучно, глядя на свои дрогнувшие пальцы, — я даже не могу долго злиться. Мне больно, да. Обидно — до кома в горле, до тошноты под ложечкой. Но я уже… уже начинаю отходить. Начинаю искать оправдания. И это бесит ещё больше.

– А этот его поцелуй утром?!-- продолжаю я свой монолог, и губы сами собой складываются в горькую усмешку. – Зачем он это сделал, зачем заставил меня усомниться, зажег эту дурацкую, крошечную надежду, что для него это хоть немножечко больше чем игра?! А потом приперся со своей куклой, показывая как оно есть на самом деле. Чётко, ясно, без иллюзий. Ладно… – снова глубоко вдыхаю. Нужно “продержаться”, как сказал Никита. Но уж точно по моим правилам. И в его футболке, пахнущей его дорогим парфюмом и ложью, я больше не сплю.

Встаю с кровати, иду к гардеробу, открываю створки с легким скрипом. С верхней полки, из-под стопки белья, беру небольшой, потертый рюкзачок спортивного кроя. Кладу туда свою самую любимую пижаму, в мелких серых котиках, с выцветшими от стирок лапками. Ту самую, в которой обычно валяюсь, свернувшись калачиком, или сижу с огромной чашкой чая и потрепанной книжкой в свой один драгоценный выходной. Потом повязку на глаза для сна, чёрную, бархатную, внутри прохладный шелк. «Чтобы не видеть его наглую рожу, если что», — мысленно, оправдываюсь перед собой. Хотя прекрасно понимаю, что причина в другом: чтобы отгородиться, создать хоть какую-то, даже тряпичную, иллюзию личного пространства, невидимую стену в его же просторной спальне.

— И в этот раз я закрою дверь, — объявляю я Бублику, который, сидя на полу, с интересом наблюдает за моими сборами, поворачивая голову. — Наверняка на двери его спальни замок есть, даже на моей скромной есть. Закрою на щеколду или на ключ. И тогда бабушка и дедушка точно не войдут неожиданно. Волков пусть спит на полу. С тобой. Или нет, лучше вместо тебя, а ты займешь его половину на мягкой кровати… Или в своей хваленой мраморной ванной пусть ночует. Мне всё равно!

В рюкзак летит самый удобный домашний костюм: мягкие брюки и свободная футболка. Пусть Никита корчится от моего «несоответствия статусу». Мне будет удобно. И плевать на его мнение. Совсем плевать.

Пока собираюсь, цепляю свое отражение в зеркале: Глаза красные. Нос тоже. Тушь немного потекла. Ну и ладно.

— Пошли, — киваю Бублику. — Спасать семейный праздник. Опять…

Он радостно вскакивает, хвост коротко виляет, и он следует за мной в прихожую. Я натягиваю обратно пуховик, застёгиваюсь до подбородка. Выхожу в подъезд.

Стою секунду перед его дверью, собираясь с духом.

Потом мы тихо входим в квартиру Никиты. Я проскальзываю внутрь, стараясь никого не потревожить, даже дышать начинаю тише. В спальню — на цыпочках. Там быстро переодеваюсь в домашнюю одежду.

Выхожу в гостиную. Дед сидит в своём кресле. Он поднимает на меня глаза, и я вижу на его обычно строгом лице облегчение. И ту самую, тёплую улыбку, которая заставляет моё предательское сердце сжаться.

— Всё в порядке, внучка? — спрашивает он тихо, не просто вежливый интерес, а настоящее, щемящее участие.

«Внучка». От этого ласкового, непривычного слова, сказанного с такой нежностью, в горле снова встаёт горячий, тугой ком. Воздух перехватывает. Я заставляю себя улыбнуться в ответ, растягиваю губы, стараюсь максимально естественно.

— Всё хорошо, Сергей Петрович. Пустяки. — Мой голос звучит удивительно ровно, только чуть тише обычного. — Просто устала немного за день. Пойду, бабушке помогу, а то она одна пропадает там.